Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

Наконец она ушла, спросив напоследок, как себя чувствует тетушка Молли и что слышно о «бедной маленькой Джейн». Она произнесла эти слова тем же тоном, каким называла меня «глупой маленькой подружкой». Похоже, Люси сломя голову прибежала домой и разболтала, что видела меня в автобусе с большим животом под блузкой. Поэтому неудивительно, что миссис Уайтхолл прибежала из-за пары оторванных пуговиц. Она их, скорее всего, сама и оторвала.

Как бы то ни было, ее тон жутко вывел меня из себя, тем более что мама, как обычно, лебезила перед ней, поэтому, когда я вернулась в комнату и принялась за шитье, я больше не могла переносить эту пытку. Мне срочно требовалось пробить дыру в кирпичной стене. Или сделать хотя бы маленькую трещину. Последние несколько наваленных мамой кирпичей сомкнулись у меня над головой, отгородив от неба, вдобавок моя кирпичная клетка почему-то становилась все меньше и меньше. Стены постепенно надвигались на меня, и я чувствовала, что скоро окончательно задохнусь или буду раздавлена, как ядовитый паук под сапогом фермера.

Мне хотелось проделать в стене хотя бы малюсенькую дырочку. Ради нее я была готова проглотить свою гордыню, склонить повинную голову, опустить задранный хвост, даже встать на колени.

Но мой измученный мозг все испортил.

– Я ненавижу миссис Уайтхолл.

Тр-р-р-р, тр-р-р-р…

Мама сделала вид, что не слышит меня.

Маленькую-премаленькую дырочку в стене. Разве я много прошу?

– Я сказала, что ненавижу миссис Уайтхолл.

Тр-р-р-р, тр-р-р-р…

Я отложила шитье и подошла к маме, встав напротив и глядя на нее поверх швейной машинки. Мама даже не подняла на меня глаза. Только совала ярко-желтое платье под нажимную лапку, как будто меня не было в комнате.

Тр-р-р-р, тр-р-р-р…

Одну крохотную дырочку. Ну пожалуйста. Я протянула руки, желая, чтобы она заметила их, взяла в свои, простила меня за все, что я сделала.

«Посмотри, посмотри на меня…»

Но она не посмотрела. Уткнулась носом в свою стрекочущую машинку.

– Тебя и твою чертову швейную машинку я тоже ненавижу!

После этого все произошло очень быстро. Я как будто наблюдала за сценой со стороны, подвешенная в десятке сантиметров под потолком, откуда открывался полный обзор. Мои вытянутые руки схватили машинку с двух сторон, подняли ее в воздух, повернули и швырнули об пол.

Я ожидала, что крохотные хромированные части взлетят фонтаном и посыплются нам на головы, деревянная подставка разобьется в щепки и внутренности машинки вывалятся наружу, все еще шевелясь и вращаясь, как кишки издыхающего механического чудовища. Однако, помимо трещины в деревянном полу и разломленного надвое маховика, машинка почти не пострадала. Оранжевое платье застряло под нажимной лапкой, как крыса в мышеловке.

Хорошо хоть, чертов стрекот прекратился.

Мэрилин

1961 год

Завтрак, прачечная… обед, прачечная… чай, рвота, сон.

Завтрак, прачечная… обед, прачечная… чай, рвота, сон.

Снова и снова.

Каждый вечер она давала себе наказ, что начнет проделывать туннель в живой изгороди этой же ночью, но всегда находилась какая-нибудь причина не прятать нож в карман. Или требовалось выспаться как следует, чтобы скопить побольше сил на следующую ночь. Или сестра Чэпмен смотрела во все глаза во время вечернего чая, и было слишком рискованно что-то похищать. Особенно нож. Или ей казалось, что надо не торопиться и как следует создать фальшивую личину, чтобы, если наполовину законченный туннель обнаружат, никто не заподозрил туповатую Мэрилин Дженевив Поллард.

Она не считала, сколько дней прошло, но однажды заметила, что руки перестали болеть и над локтями образовались бугорки мышц. Однако изнеможение затрагивало не только мышцы, оно просачивалось в кости и зубы, в каждую прядь волос. Мэрилин помогало не спятить только то, что она каждый вечер послушно глотала пурпурную таблетку и отрыгивала ее, прежде чем позволить себе заснуть. Но каждое утро чувствовала себя такой разбитой, что тупость и смирение даже не требовалось имитировать.

Утренняя сирена, казалось, с каждым днем будила ее все раньше, отчего тело выматывалось больше, чем за предыдущий день, путались мысли и нарастало отчаяние. Вместе с отчаянием росло ощущение провала, потому что в глубине души она понимала – убежать не получится.

Когда сирена замолчала, голод выгнал Мэрилин из постели и заставил спуститься к завтраку. Безысходность толкала в спину по дороге в подвал, а ужас от невозможности бежать заставлял подражать поведению, за которое она презирала других.

Каждый день Мэрилин оглядывалась по сторонам, ожидая появления Норы-Сары Тейлор и Глории Брауни и одновременно понимая, что они больше не вернутся.

Но она ошибалась. Примерно через десять – или двадцать? или тысячу? – дней после того, как Глорию увели наверх, та вдруг снова появилась в прачечной.

Ошарашенная Мэрилин наблюдала, как Глория с огромным животом подошла к свободной гладильной машине, включила ее и прижала крышку к простыне ровно в том месте, куда положила свою руку несколько дней назад. Такое впечатление, что она всего лишь на пару минут отлучилась в туалет в углу подвала.

Нагнувшись над корзинами с грязным бельем, Мэрилин украдкой глянула на сидящую на стуле и читающую сестру Чэпмен и чуть-чуть скосила глаза на Глорию, проверяя, нет ли у нее на коже синяков и рубцов. Она даже была готова бросить Глории заговорщицкий взгляд, дающий понять, что все понимает – Глория хотела повредить себе руку под шипящим прессом, лишь бы выбраться из этого райского места для девушек в кризисной ситуации.

Время от времени Мэрилин все еще сама играла мыслью, не сунуть ли руку в каландр. Надо быть умнее Глории и занять такое положение, чтобы сестра Чэпмен не увидела раньше времени, что происходит. Но подходящий момент все не наступал.

Оказавшись от Глории на расстоянии трех метров, Мэрилин вдруг поняла, что никогда не наберется смелости сунуть руку в каландр – ни пальца, ни фаланги, ни даже ногтя. Не потому, что Глория была вся в синяках – синяков как раз не было, – а потому, что ее словно подменили. Она смотрела сквозь Мэрилин, не замечая ее. То, что и как с ней сделали, уничтожило последние признаки жизни в ее взгляде.

Мэрилин зажала рукой рот и быстро отвернулась. Стоя у бака, она отважилась посмотреть еще раз. Глория вытащила простыню из-под пресса, свернула ее пополам, положила обратно на плоскую поверхность и опустила шипящую крышку. На мертвом лице не шевельнулся ни один мускул.

Мэрилин попыталась вертеть мешалку, но руки отказывались слушаться. Мешалка застыла в воде без движения, простыни раздувались, как буфы на