Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

детей тоже ваша обязанность? Мы ни разу – слышите? – ни разу не лишили жизни ни одного ребенка! Я же вам сказала, – она рывком открыла ящик стола и шлепнула по столу ирландским отчетом, – дети шалав часто умирают. – Она постучала по обложке. – И это, детектив, в отличие от чепухи, которую вы высосали из пальца, реальный факт!

– Похвальное негодование, миссис Монтагью. Или вам есть что скрывать, и тогда ваш гнев не более чем ловкий трюк, чтобы отвлечь внимание от фактов.

Элеоноре самой понравилось, как она ее приложила. Фраза была прямиком взята из материалов курса «Как успокоить преступника в момент кризиса», так что должна была сработать.

Вот только Монтагью сузила глаза, подалась вперед и процедила сквозь зубы:

– Не смейте обвинять меня в убийстве детей. Я уже сказала: моя работа состояла в том, чтобы отдавать детей на усыновление в хорошие семьи. И в этом деле мне не было равных. – Она указала на ряд шкафов для бумаг, занимавший всю стену. Мышцы предплечья заведующей напряглись от гнева. – За четырнадцать лет розданы тысячи детей. – Она несколько раз ткнула в шкафы указательным пальцем. – Каждый из них живет теперь в нормальной семье, в хорошей семье.

Жилы на шее заведующей напряглись, она выпятила челюсть, бросая Элеоноре вызов. Детектив склонила голову набок.

– За исключением мертвых.

Монтагью на полсекунды прикрыла глаза.

– Да. Можно и так сказать. Но на этом кладбище не похоронен ни один ребенок, который умер бы от недостатка ухода, из-за халатности или в результате каких-нибудь преступных действий.

Элеонора почувствовала, что Монтагью, несмотря на резкость манер и голоса, выбита из привычной колеи. Если зайти с правильной карты, она, возможно, не выдержит и сознается.

Детектив решила, что такой картой может стать официальный полицейский тон.

– Я считаю, что некоторые, если не все дети, похороненные на этом кладбище, умерли от рук лица или пока не установленных лиц вследствие преступного нарушения долга. В связи с этим я буду рекомендовать своему непосредственному начальнику начать расследование по факту возможного убийства или непредумышленного убийства приблизительно шестисот новорожденных детей.

– Если вы начнете раскапывать эти могилы, – медленно произнесла заведующая с затаенной угрозой в голосе, – что произойдет? Как вы думаете? Пресса налетит, как стая кровожадных стервятников, вот что. А дальше? Гнусное прошлое сотен женщин, родивших детей, чьи имена высечены на надгробиях, будет в буквальном смысле выкопано на свет божий и брошено им в лицо. Фотографии могильных плит разойдутся по всем газетам страны, люди смогут прочитать имена нравственно ущербных или умственно отсталых женщин, чьи дети покоятся на кладбище. С таким же успехом можно выжечь у них на лбу заглавными буквами клеймо «ШАЛАВА»… Однако пострадают не только они, пострадают их семьи. Родителей настигнут жуткие, постыдные воспоминания, мужья будут бросать жен, которых считали незапятнанными, детей – сводных братьев и сестер незаконнорожденных – будут высмеивать и унижать, они будут стыдиться своих матерей до конца жизни. По вашей вине будут разрушены сотни семей. И все ради чего? Ради удовлетворения извращенного стремления к раскрытию несуществующего преступления? Знаете что, детектив? Я позабочусь, чтобы этого не случилось. Занимайтесь убийством Стеллы Чэпмен и не суйте нос не в свое дело.

Джейн

1961 год

С того дня, когда доктор Ланкастер объявил, что лягушка отложила икру, прошло три месяца, и мне предстоял очередной визит к нему.

Стоя боком перед зеркалом, я примеряла одно платье за другим, пока не решила, что складки на моей школьной блузке лучше всего скрывают вздутие, за которым притаился ребенок.

Мать, увидев меня в этом наряде, только вздохнула. Она заставила меня ждать в доме и сначала вышла на тротуар и посмотрела по сторонам, прежде чем полуобернуться ко мне. К счастью, даже мистера Батлера не было у окна.

– Хорошо. Выходи. Только побыстрее.

Она прошла вперед, я тащилась за ней на расстоянии двадцати шагов.

Кирпич за чертовым кирпичом.

На автобусной остановке никого не было, поэтому я села, оставив большой промежуток между собой и мамой. Раз она не хотела идти рядом со мной, то сидеть бок о бок наверняка тоже не захочет.

Начали подходить другие пассажиры. Глянув на мою школьную блузку, они отворачивались. Когда пришел автобус, я всех пропустила вперед, решив, что сяду одна на переднем сиденье. Но, поставив ногу на первую ступеньку, я вдруг услышала резкий девичий голос: «Я ей сказала, куда идти, да-да» и смех, а когда поднялась на верхнюю ступеньку и посмотрела в проход, увидела на заднем сиденье трех девочек. Они курили и смеялись. Памела Биллингтон, Тони Джордан и… Люси Уайтхолл. Все трое, как и я, были в школьной форме. На мгновение в моей глупой голове мелькнула мысль, что они тоже едут к доктору Ланкастеру.

Я наклонила голову и уткнулась взглядом в окурки сигарет, прилипшие к остаткам оброненного кем-то на пол мороженого. «Не смотрите на меня. Пожалуйста, только не смотрите».

– Боже, ты только глянь на эту шмару в школьной форме, – прыснула со смеху Памела.

– На гулящую кошку? – визгливо хихикнула Тони.

В проходе протяжно несколько раз мяукнули.

Я против воли подняла голову, чтобы Люси узнала меня и попросила других девочек заткнуться.

Мы встретились глазами, я почти улыбнулась, почти сказала: «Привет, Люси!», почти окунулась в волну облегчения, зная, что она сейчас скажет: «Перестаньте вы обе. Джейн моя лучшая подруга». Но она ничего подобного не сказала. Нет, она выдала оглушительное «мяу» и царапнула пальцами воздух. Памела и Тони захохотали еще громче.

Остальные пассажиры, вместо того чтобы обернуться и призвать их к порядку, шепотом добавляли: «Отвратительно! Какая грязь! Потаскуха!» Каждое слово, каждый смешок били меня по щекам.

Я где стояла, там и плюхнулась на сиденье за три-четыре ряда от мамы, у меня задергалось лицо. Мне хотелось, чтобы мама встала, строго посмотрела на Люси и ее подруг и приказала вести себя прилично. Но она этого не сделала. Мама выпрямилась, вздернула подбородок и отвернулась к окну, делая вид, что не знает меня. Что угодно, лишь бы не умереть от стыда.

Лег последний ряд кирпичей. Стена выросла высотой с калифорнийскую секвойю. И куда бы я ни посмотрела – кругом одни кирпичи. Я была одна, внутри кирпичной клетки.

Когда автобус остановился на Бридж-стрит, Люси с подружками пошли к выходу. Их шепот жег мне уши. Дойдя до середины автобуса, они опять тихо замяукали, подчеркнуто не глядя в мою сторону. Тони и Памела прошли мимо, но, когда голова Люси поравнялась с моим сиденьем, я, совершенно не