Скелет в наследство - Николай Иванович Леонов

и на этот раз оно не было уже мимолетным и смутным, то есть таким, от которого легко можно отмахнуться, а основательным, тяжелым, саднящим душу. Все дело было в поэзии. Вернее, в разговорах о поэзии. Инна любила такие разговоры — как-никак она была поэтом. И ее гость также отрекомендовался как поэт. Казалось бы, никаких недоразумений, а уж тем более — сомнений здесь быть не может.

И все же именно на этой почве они и возникли. Все дело было в госте Инны. В первый день их знакомства они говорили о поэзии — проговорили, можно сказать, всю ночь. И на следующий день — тоже. А вот на третий день гость отчего-то стал избегать таких разговоров. Больше того — он не захотел больше читать свои стихи, а где же это видано, чтобы поэт не желал читать свои стихи, когда его просят почитать? Странно все это и непонятно…

Странно и непонятно было для самой Инны, но никак не для Космонавта. В поэзии он почти не разбирался, стихов знал мало, а потому — какие уж тут разговоры о поэзии? Этак, чего доброго, вляпаешься так, что и не выберешься.

— Почему ты не хочешь говорить о поэзии? — спросила Инна напрямик.

— Все поэзия, да поэзия! — отмахнулся гость. — И днем поэзия, и ночью… Сколько можно! Будто нет никаких других тем для разговора!

— А какие другие темы тебя интересуют? — спросила Инна.

— Ну… Всякие. Например, о том, что творится в городе…

— А что там творится? — Инна пожала плечами. — Разная кутерьма творится. Для чего тебе знать?

— Так… Я слишком долго был оторван от цивилизации. Находился в уединенных местах, можно сказать. И отвык от всяких слухов и пересудов. Чувствую себя дикарем. Мне надо вписываться в цивилизацию. Ну, так что же творится в городе? Телевизора-то у тебя нет, а без него как узнаешь?

— Не нужен мне телевизор, — сказала женщина, да на том их разговор и закончился.

Разговор — закончился, а сомнения — остались. И чем дальше, тем тяжелее и беспросветнее они становились. Весь день напролет Инна, будучи на работе (а работала она в небольшом частном издательстве корректором), так и сяк вертела в голове эти свои сомнения, подходила к ним с разных сторон, опровергала саму себя, затем саму себя убеждала и вновь опровергала…

И в конце концов, ближе к вечеру, пришла к окончательному выводу, что что-то здесь не так, что-то нечисто. Судя по всему, ее гость — никакой не поэт. Он лишь выдает себя за поэта. Но для чего? И кто же он такой? Откуда он взялся? К этим сомнениям сами собой прибавились прежние смутные подозрения насчет непонятного и упорного нежелания гостя идти на вокзал за своими вещами и такого же непонятного нежелания выходить на улицу и вообще показываться на людях. Да и о себе самом гость не говорит ничего конкретного. Дескать, работал далеко на севере, в Томск прибыл, потому что истосковался по людям — вот, пожалуй, и все объяснения. Истосковался — а выходить на улицу упорно отказывается… Все это и в самом деле было непонятно и странно. И — страшно. Да-да, и страшно.

Но что же ей делать? Самое простое — выставить гостя из дома. Пускай идет, куда пожелает. В конце концов, в городе множество гостиниц, да и частную квартиру можно снять запросто. Но вдруг он не захочет уходить? Может ли такое быть? И внезапно Инна осознала, что может. Может, потому что, судя по всему, он расценивает свое пребывание в жилище Инны не как гостеприимство, не как общение двух родственных душ, а как некое убежище, в котором можно надежно укрыться. Укрыться от кого? Или от чего? И для чего вообще ему укрываться? И попробуй такого выгони…

А, может, она все-таки ошибается? Может, причиной всему ее богатая поэтическая фантазия? Может, ее гость — обыкновенный бродяга-романтик с тонкой поэтической душой? Бродяги-романтики — они такие, все они ведут себя странно и непонятно. Был у нее один такой персонаж — так он тоже выбирался из ее жилища лишь в исключительных случаях. Намучилась тогда она с ним… Так, может, и ее гость такой же? А значит, и беспокоиться особо не о чем? Поживет он недельку-другую у нее, и сам уйдет, без всяких понуканий. Уйдет примерно так, как ушел тот, первый. Однажды она пришла домой с работы, а его нет. Даже прощальной записки не оставил…

И все-таки Инне было не по себе. Что-то ей подсказывало, что ее нынешний гость — никакой не бродяга-романтик с поэтической душой, а кто-то другой, романтическая бродяжья маска — для него лишь прикрытие. А через нее то и дело проскальзывает совсем другое обличье… И поэтом он лишь прикидывается — об этом Инна подумала в который уже раз. Для чего ему прикидываться тем, кем он не является?..

…Погруженная в невеселые размышления и предчувствия, Инна и сама не заметила, как столкнулась с несколькими полицейскими — буквально лоб в лоб. Это была патрульно-постовая служба — три совсем еще юных сержанта.

— Осторожнее, гражданочка! — заметил один из патрульных. — Так и шишку посадить недолго! Ладно — я, а вас, я так думаю, шишка совсем не украсит.

— Ой, извините! — пришла в себя женщина. — Я и не заметила… Задумалась…

— Бывает, — улыбнулся сержант. — И все-таки будьте осторожнее.

— Я постараюсь, — Инна улыбнулась в ответ.

И совсем уже было пошла дальше, но вдруг остановилась. Ей пришла в голову неожиданная мысль, а правильнее сказать — неожиданное решение.

— Подождите! — окликнула она трех сержантов. — Подождите… Я хочу вам сказать…

Полицейские остановились и молча уставились на Инну.

— Я хотела вам сказать… — повторила она. — Тут такое дело… Непонятное дело… И потому мне страшно. Я не знаю, что мне делать…

— У вас что-то случилось? — спросил полицейский.

— Наверно… — не слишком уверенно произнесла Инна. — А может, и нет. Я не знаю…

Полицейские переглянулись между собой.

— Мы вас слушаем, — сказал один из них.

Инна набрала в себя побольше воздуха и вывалила на полицейских весь ворох своих сомнений, подозрений и опасений. Здесь был и таинственный гость, который уверял, что он — поэт, а на самом деле он не поэт, и его непонятное нежелание идти на вокзал за вещами, и такое же необъяснимое его нежелание выходить на улицу, сюда же Инна прибавила множество вздохов, междометий и — куда от этого деваться — женских слез. Все получилось настолько путано и невнятно, что никто из трех полицейских абсолютно ничего не понял.

— Что