Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Шушниг опять посмотрел на площадь. Депутации не видно… Может быть, их пропустили? Он оторвался от подоконника, подошел к двери. Секретаря не было. На стульях для посетителей сидели штурмовики и офицеры СС. Шушниг захлопнул дверь.

— Там… Там они.

Миклас поежился. Зазвонил внутренний телефон. Шмидт, придерживая плечом трубку одного телефона, свободной рукой поднял вторую. Прикрыв ладонью микрофон, сказал:

— Канцлера просят выйти к депутатам рабочего комитета.

Шушниг быстро вышел. Он больше не мог видеть обреченного лица Микласа.

В нижнем зале приемов собралось человек двадцать. Среди них был и Келер, который вручил Шушнигу петицию рабочих. Три предложения: безусловная поддержка режима против нацизма; поддержка правительства Шушнига после обещания канцлера выполнить требования рабочих — свобода политической деятельности и право признания социалистического мировоззрения, свободные выборы Объединенных профсоюзов, право на издание ежедневной рабочей газеты, гарантии социального курса.

«Эти люди в своей борьбе не стесняются использовать тяжелейший момент в судьбе родины!» — Шушниг печально усмехнулся.

Будто прочитав его мысли, заговорил Келер:

— Господин бундесканцлер! Нас разъединяют массовые могилы февраля тридцать четвертого года, но мы живем в одном с вами доме, и этот дом горит. Если мы сегодня потушим вместе пожар, мы завтра поговорим, какой порядок навести в доме. Мы за активную борьбу с нацизмом, но и безусловно выступать за защиту нынешнего режима мы не можем. Да, мы настаиваем на осуществлении наших жизненных требований. Времени для торга нет. Мы за то, чтобы войти в легальные организации борьбы без всяких условий.

— Вена покроется баррикадами? Париж, девяносто второй год?.. — Шушниг покачал головой.

— Откройте арсенал, и мы их разгоним…

— Не ищите предлога для коммунистической революции… — тихо проговорил Шушниг и направился к лестнице.

У лестницы стояли эсэсовцы. Шушниг видел, как они небольшими отрядами входят в здание и занимают комнату за комнатой, зал за залом. Выстрелов слышно не было, но оружие они держали наготове.

У кабинета Шушнига стоял Кальтенбруннер.

— Вы пришли арестовать меня? — спокойно спросил Шушниг. Если да, он не окажет сопротивления. Просто все это кончится…

— Пока я не имею подобных указаний, — ответил глава австрийских штурмовиков и лихо откозырял канцлеру.

Кабинет Микласа тоже охранялся эсэсовцами. Они пропустили Шушнига. Миклас встретил его вопросом:

— Вы позаботились о своей семье, Курт? — встреча с профсоюзниками его не интересовала.

— Я отправил жену и дочь в Будапешт, к родным.

— Рискованно, — заметил Шмидт. — Сегодня Вена, завтра — Прага и Будапешт…

— Но ваша семья в Вене, ей ничто не угрожает… — усмехнулся Миклас. — Мои уехали в деревню. А для полной безопасности… Следует торопиться разве что в Москву.

— У вас еще есть силы шутить! — бросил Шушниг и снова занял свое место у окна.

— Что же остается, дорогой Курт… Мы в плену. Я принял вашу отставку. Обратитесь к народу. Срок ультиматума истекает. — Шушниг оглянулся на часы, он и не заметил, как ушло время, без двадцати восемь…

Радиостудия бюро бундесканцлера находилась в конце коридора. Шушниг шел к ней через строй черных мундиров. Его сопровождал — или конвоировал? — Кальтенбруннер.

Микрофон был уже включен.

— Президент Миклас просил меня сообщить австрийскому народу, что мы уступаем силе, так как не готовы в этой обстановке к пролитию крови. Мы решили приказать войскам не оказывать серьезного… — голос прервался, — не оказывать никакого сопротивления…

Когда Шушниг закончил свое выступление, в радиостудию зашел президент. Миклас молча показал бывшему канцлеру свой приказ о назначении канцлером Зейсс-Инкварта, потом взял микрофон:

— Я, президент Австрийской Республики Миклас, объявлю народу о своей отставке. Под давлением тяжких обстоятельств я вынужден передать всю полноту власти Артуру Зейсс-Инкварту. Он принимает на себя полномочия президента и канцлера…

В эту минуту Шушниг был уверен, что спас Австрию от кровопролития. Но трехсоттысячная армия вермахта уже шла на Линц.

XVII

Фреда Гейдена Дорн нашел в спортивном зале. По школе гауптштурмфюрера вел директор — суетливо пояснял, представлял учеников и учителей, мучаясь вопросом, что нужно этому молодому офицеру СС с легкой презрительной усмешкой на лице — довольно интересном, чуть лишь подпорченном веснушками. Несколько наводящих вопросов, и директор школы узнал, что господин гауптштурмфюрер — старинный друг господина Боу, и тот попросил его навестить подопечного, слушателя школы Гейдена.

— Вопреки влиянию семьи — семья отвратительная, — говорил директор, вводя Дорна в спортивный зал, — нация вырастила подлинного сына Германии. Юноша достоин похвал. Способности у него есть, тяготеет к спорту. Вон, посмотрите, сейчас вы видите проявление истинно арийского характера… Гейден — в синей борцовке…

На ковре шла схватка борцов. Противник пытался положить Фреда на лопатки. А Фред упрямо стоял на мосту и, как понял Дорн, пытался сбросить соперника, сделать «высед». Наконец Фред подмял того парня под себя. Выпрямившись, он довольно поднял обе руки. Болельщики зааплодировали.

Дорн тоже захлопал. Фред увидел его, кивнул, перевел взгляд на директора и чуть нахмурился. Ах, эта наивная конспирация!

— Я хочу пригласить Гейдена пообедать со мной, — сказал Дорн, — поговорить с ним в непринужденной обстановке.

— Немедленно прикажу, чтобы в столовой вам накрыли — в зале для преподавателей.

— А разве занятия не закончены? Разве я не могу пойти с ним в город?

— Ах, вот что… Пожалуйста, господин гауптштурмфюрер, мы поощрим Гейдена несколькими часами отдыха. Кстати, он сделал прекрасный доклад по теории рас… И мы можем… — директор не договорил, потому что ученик Гейден слишком быстро оказался рядом.

— Хайль Гитлер!

— Здравствуй, Фред, — отозвался Дорн. — Я выхлопотал тебе несколько свободных часов. Проведем их вместе?

— Рад, господин гауптштурмфюрер! — он бросил быстрый взгляд на директора и добавил: — Надеялся увидеть вас вместе с господином Боу, но тот в отъезде…

— Что, манят лавры Вернера Зееленбиндера? — спросил Дорн Фреда, когда они покинули двор школы и вышли на тихую улочку, соединяющую фешенебельную улицу Германа Геринга, где в новых домах теперь жили высокопоставленные чины рейха, с Александрплац.

— Ты его знаешь?

— Кто ж не знает олимпийского чемпиона?

— Наш человек, — горделиво отозвался Фред. — Жаль, на позапрошлогодних играх его засудили. Пронюхали, видно, гады, что он собирался прямо с пьедестала почета заявить о сущности нацизма, о том, что нацизм несет Германии и немцам на самом деле… Не дали медали, чтоб не оказался наш Вернер под защитой Международного олимпийского комитета… Но мы еще поборемся…

— Поборемся… — повторил Дорн. — Австрию мы проиграли, дружочек. Позволили наци положить на лопатки целую страну… А аппетиты растут. У меня тут есть одно соображение. Слушай, где нам лучше поговорить с глазу на глаз, как ты думаешь?

— К тебе я не поеду. Честно говоря, мне очень кстати эта увольнительная, хотел бы