Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Дорн не ошибся — он неплохо изучил Лея.

— Положим, я помогу вам, — задумчиво сказал Лей. — Вы умница, хитрец эдакий, блеснете своими способностями, сработаете с профессором на все сто, получите очередной чин, очередной крест… А я? Я останусь в тени вашей доблести, опять останусь в тени, как это уже бывало. Но я тоже должен что-то получить.

— Что?

— Да вы это знаете не хуже меня.

«Он, конечно, имеет в виду показания Али Хонера против него, — подумал Дорн. — Боится говорить о них прямо, но эти слова у него на лице написаны».

— Конечно, штандартенфюрер, — легко согласился Дорн. — Ведь мы же делаем общее дело. Я только прочитаю, я не буду ничего записывать. А потом на основе этого документа мы сфабрикуем нечто новое… Я думаю, Альфред Науджокс грифы, печати и подписи изобразит в лучшем виде.

— Ладно, — Лей внимательно посмотрел на Дорна. — Роберт, я ведь надеюсь, что все это так и останется между нами. Годы показали, мы оба умеем молчать. И годы показали, что нам лучше не носить камень за пазухой. И если мы сейчас договоримся, это будет значить…

— Я вас понял, штандартенфюрер, — ответил Дорн.

«Все-таки ты еще меня боишься, все-таки ты еще помнишь, что я хоть завтра могу тебя разоблачить и доказать, как ты компрометировал национал-социалистское движение, как ты, пользуясь возможностями инспектора веймарской полиции, внедрился в движение с целью его подрыва».

— Сейчас у вас ничего нет с собой, — сказал вдруг Лей. — Давайте завтра. У меня ведь тоже ничего нет. Но мне могут дать на пару часиков для экстренной работы. Это я обставлю. Так что пораньше с утра.

— Исключительно пораньше, — кивнул Дорн, — у меня послезавтра самолет. В десять я должен быть в аэропорту.

— Договорились… Может быть, пойдем выпьем? — Лей просительно посмотрел Дорну в глаза. Тот едва сдержался, чтобы не рассмеяться Лею в лицо.

XVIII

Капитан Редер скомандовал танковой колонне «делай, как я» и остановил свою машину. Образовался затор. Капитан забрался на башню — далеко впереди извивалась вереница танков, автомашин и лафетов тяжелой моторизованной артиллерии. Опять, должно быть, вышли из строя легкие танки. Редер видел, как впереди на тросах вытаскивают из колонны несколько машин. Он чертыхнулся, выплевывая пыль. Нечего было лезть с танками, если у них на ходу отваливаются гусеницы. Танки новые, собраны на заводах Круппа, едва прошли стендовые испытания. Вот так и проходит «бросок» на Вену. Сейчас пять часов утра 12 марта, из Мюнхена вышли вчера в 22.40, а все еще в пути.

Подъехал старый «опель-капитан». Редер узнал офицера абвера Гаука, рядом с ним сидел подполковник, тоже в армейской форме, лицо показалось явно знакомым. Но не сразу узнаешь даже хорошо знакомого, если встречаешь его там, где его и быть не могло. Еще вчера Эрвин фон Лахузен гулял по Мюнхену в форме обер-лейтенанта австрийской армии. Быстрая метаморфоза! Видимо, немало услуг оказал он управлению «Заграница абвер».

— Что, капитан, — крикнул Редеру из машины Гаук, — опять стоим, опять затор? Слушайте, нам нужно обогнать колонну. Сделайте что-нибудь…

Редер только покачал головой. Что же тут поделаешь?..

— Эй, Редер, вы не знаете, далеко ли ближайший аэродром, у вас нет карты?

Редер нехотя раскрыл планшет.

— Только в Линце! — глянув на карту, ахнул Гаук.

— Черт побери! Они же увезут архивы… — выругался Лахузен. — Придется в объезд по лесной дороге. Вот она, — он ткнул пальцем в карту и приказал шоферу: — Давай вперед!

«Они спешат перехватить архивы, — сразу понял Редер. — Предвидят ли это обстоятельство в Вене? Удобнее всех опередить события было бы Вайзелю с его ребятами из пожарной части. Архивы — это бумага, а бумага — это пожар… Но ему может просто не прийти в голову. Просто не прийти!»

— Курт! — крикнул Редер в люк. — Возьми у разведчиков мотоцикл. Я сейчас подготовлю пакет. Поедешь в Вену, и быстро.

Обдавая тяжелые танки Редера дорожной пылью, появилась вереница легковых автомашин. Из второго автомобиля вылез Гитлер, пошел вдоль колонны. Видеман, его адъютант, уже видел, как затряслась правая рука фюрера — верный признак приближающегося приступа ярости.

— Где Кейтель? — тихо, почти шипя, спросил Гитлер адъютанта.

— Здесь…

— Браухича, Кейтеля, кого угодно! — голос фюрера взвился вверх.

Когда Кейтель подошел, фюрер посмотрел на него оловянными глазами и снова прошипел, указывая на остановившиеся танки:

— Как я должен понимать?..

— Орудия и машины прошли только стендовые испытания…

— Молчать! Как я должен это понимать?.. Они должны быть в Линце, но не здесь! Не здесь! Я должен уже быть в Линце! Я не могу попасть в свой родной город?!

— Но, мой фюрер, Браухич предупреждал вас… И хотя я принял все меры…

— Где Гудериан?

Видеман бросился за Гудерианом. Гитлер медленно прошелся вдоль машины, кинул взгляд на лес — за ним Линц, Дунай, щемяще знакомые улицы, кладбище с могилой матери… О, как она была добра к нему! Как тонко понимала его, своего сына, уже тогда отмеченного печатью гения. Мать чувствовала, что успехи в школе сын принес в жертву своему идеалу: мечте стать художником. Поэтому после школы позволила остаться дома, чтобы лучше подготовиться к экзамену в Венскую академию художеств. Два года Адольф готовился к большому поприщу, два года, пока смерть не унесла и мать и отца… Пришлось столкнуться с нуждой. «Только сильная натура могла перенести подобный прыжок с высоты, — с удовлетворением отметил Гитлер, вглядываясь в танковую колонну, ждал, вот-вот взревут моторы, и она все-таки двинется. — Только истинно сильная натура могла тогда сохранить свое лицо и не стать пролетарием… Вот так!

Тридцать лет назад я был вынужден оставить Линц… — вздохнул Гитлер, ища, кому бы сообщить сей трепетный факт, пожалел, что Геббельса нет рядом, но при первой встрече нужно будет подбросить ему эту тему — три десятилетия спустя фюрер снова в родном Линце. Еще час, — предвкушал Гитлер, — и я снова пойду улицами, по которым бегал с ранцем за плечами… Линц! Мой Линц! И пусть болтает Браухич, пусть ломаются эти проклятые танки. Это даже по-своему неплохо. Мы получили урок на будущее. Только бы быстрее двинулась колонна. А, вот и Гудериан…»

У Гитлера настроение стало элегическим, и он сказал чуть ли не с нежностью:

— Вы слишком опытный танкист, чтобы оставить все как есть. Постарайтесь — я сгораю от желания попасть домой, — и глянул на Гудериана тем взглядом, который Магда Геббельс называла «очаровывающим».

Гудериан растерялся. Его личный танк тоже стоял, механик пытался что-то исправить в системе передач, но тщетно.

Гитлер отвернулся от Гудериана, бормоча проклятия, направился опять