Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Могу к этому добавить, что агрессию против Чехословакии мыслят и как одновременное столкновение с Красной Армией.

— Честно говоря, я всегда опасаюсь оказаться в положении пастушка.

— Кого? — не понял Дорн.

— Есть такая притча. Погнал пастушок коров на опушку леса. Сидит, скучно ему. Решил напугать мужичков, что работали в поле. Как закричит: «Волки, волки!!!» Мужики похватали вилы, бегут к пастушку на подмогу. Он весело смеется. Ушли мужики. А пастушку понравилось, еще раз решил напугать. «Волки!» Опять мужики бегут, опять мальчишка смеется. Но в третий раз, когда волки действительно напали, мужики не прибежали. А волки съели пастушка.

— Понял, — кивнул Дорн. — Намек понял, только не реагировать на планы Бломберга я не имею права. Развертывание войны на Юго-Востоке. Там прямо сказано: следует ожидать враждебной позиции России и Чехословакии. России — в первую очередь. А потом немцы заявят, что были вынуждены принять превентивные меры, ведь позиция России враждебна их планам. Вот, посмотрите сами, — Дорн протянул Багратиони конверт. — Прочитайте, Иван Яковлевич, это производит впечатление.

Багратиони надел очки, читал медленно, недоверчиво хмурился. Дорну не понравилось выражение его лица. Он представить себе не может, каких трудов стоило заполучить эту бумагу. Привык тут подслушивать, подсматривать в великосветских гостиных, «салонный разведчик»!

Дорн подошел к окну. Ждал. Напряженную тишину нарушал только шелест переворачиваемых страниц.

— М-да, все это прекрасно, — наконец проговорил Багратиони. — Я, конечно, готов вызвать Центр и сообщить, что мы ждем связника, который должен передать в Прагу ван Ловитц документ крайней важности. А что дальше? Роберт, под каким именем живет Ловитц в Праге?

— Как всегда, под именем Ингрид ван Ловитц.

— Хуже некуда! Представьте, получив все это от нее, Багратиони потряс бумагами, — ваш Дворник возьмет да и сдаст ее в чешскую контрразведку?

— Она будет говорить с ним один на один, Фернандес обеспечит ей мгновенное исчезновение из города.

— Только и всего? Даже если ее перехватят на границе, ваша контора в Стурлиене провалится. Чехи ее провалят. А немцы…

Дорн мрачно посмотрел на Багратиони, надолго задумался. В принципе Иван Яковлевич прав. Риск велик. Но, случись что, можно просить защиты Гизевиуса — Ингрид ведь участвовала в операции, санкционированной им. Все должно обойтись…

— Я верю в интуицию Ингрид, а она считает, что Дворник вполне порядочный человек.

— Хорошо, но существует еще один нежелательный аспект вашего предприятия. Что, если Дворник не поверит этому документу, ходу ему не даст, выбросит, в конце концов? Серьезно рисковать впустую — терпеть этого не могу!

— Я прошу вас, Иван Яковлевич, — ледяным голосом проговорил Дорн, — передать в Центр текст и вызвать связника.

— Я вовсе не отказываюсь это делать, — подчеркнуто спокойно ответил Багратиони. — Я просто хочу додумать вашу акцию до конца. Немного терпения, Роберт, и вы все поймете. Повторяю, Дворник не отреагировал по самым разным причинам — что делать? Надо немедленно прорабатывать некий страховочный ход. Кое-какие мысли у меня есть, — Багратиони усмехнулся в усы и погладил стоящий перед ним аппарат. — Вы знаете, Роберт, я наконец смонтировал ту мощную антенну, с которой так долго возился. Так что наши возможности несколько расширились. Нужно только изловчиться и оставить в интересующих нас местах одну маленькую штучку… Таким образом, мы…

Он не договорил. На пороге стояла Нина.

Багратиони испугал взгляд дочери. В нем был и невысказанный упрек, и радость встречи, и надежда… А лицо Дорна вдруг смягчилось.

«Нет, нам этого не надо, всем троим этого не надо, — решительно сказал себе Багратиони. Поговорить с Дорном прямо Иван Яковлевич не решался. К чему усугублять его одиночество… причинять лишнюю боль. — А я справлюсь. И как бы ни было тяжело, пусть Мария Петровна с девочками едут домой. Нина уедет, и все разрешится».

Иван Яковлевич шел к этому решению через тяжкие сомнения, душевные страдания. Как утраченная Родина встретит Мари и дочерей? Ведь не смогут же они на каждом углу каждому встречному предъявлять индульгенцию от Демидова. А общаться им придется не только с Демидовым. Рассказывать, что муж и отец — старый чекист, они не смогут, а что из бывших князей, так эта молва сама пойдет за ними. Да и не в моральных потерях дело. Дома плохо, очень плохо. Страшно дома. И не спасают параллели с Великой французской революцией, которые, казалось, так много объясняют. Не спасает мысль, что гражданская война не окончилась в двадцатом, лишь перешла в иную фазу… Как поверить в вероломство Якира, Корка, Тухачевского? Чем объяснить арест Берзина, Артузова, Петерса, Рудзутака?

«Если эта любовь помешает нашей работе, мы с Дорном неминуемо перейдем в разряд «врагов народа». И мы с ним, и моя семья, — сделал вывод Багратиони. — Если же Нину сестра и мать увезут отсюда, а дома будут сидеть тихо, не болтать, не общаться — может быть, им даже не стоит жить в Москве, в Питере или в Костроме, где могут встретиться слишком старые сиятельные знакомцы, — можно более уверенно смотреть в будущее. Да и пока я здесь, пока я нужен и ничем не опорочил свою репутацию, уверен, мою семью не тронут. Я слишком много знаю, а несчастье детей может развязать любой язык. Иезуиты, занявшие места Феликса Эдмундовича, Вячеслава Рудольфовича, Яна Карловича, учитывают это. Не станут рисковать крепко внедренным резидентом в Англии. Пробросаются».

XX

Ингрид поняла, что ее телефонный звонок оказался для Дворника неожиданностью. Она отдавала себе отчет в том, что ее просьба о немедленной встрече выглядит неприличной навязчивостью. Но другого выхода у нее не было.

Утром в отеле ее нашел Фернандес, связник Центра. Он вручил ей серый конверт с германской маркой для профессора и передал указание Дорна немедленно возвращаться в Швецию.

Войдя в зал ресторана, Дворник сразу увидел Ингрид, и его поразило выражение тяжелого, совсем не женского раздумья на ее лице — будто прежде он знал совершенно другого человека…

Присел рядом, улыбнулся — Ингрид заметила, улыбка получилась вымученной и подчеркнуто учтивой.

— Рада вас видеть и простите за назойливость. Обстоятельства изменились так резко, что сегодня я должна уехать.

— В Янске-Лазны? — спросил Дворник.

— Нет. В Швецию.

— Ну что ж… — он недоумевал, неужели только отъезд на родину заставил фрекен быть несколько бестактной… — Я тоже уезжаю. В Лондон. Этот ресторан, — добавил Дворник после паузы, — славится в Праге еще со времен империи…

Ингрид огляделась. Старинное столовое серебро, богемский хрусталь, немолодые официанты, исполненные внутреннего достоинства. В зале практически пусто. На эстраде ненавязчиво играли что-то два музыканта — цимбалы и скрипка. Профессор взял карту, вопросительно посмотрел на Ингрид:

— Прежде здесь