Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

двор. Пересчитали. Увели еврейскую семью. Вывели из строя подростков. Матери цеплялись за детей, их отгоняли друг от друга прикладами. Шарфюрер крикнул женщинам: «Истерику прекратить! Дети отправляются в Германию на отдых!» Однако даже не позволили собрать чемоданчики. Потом шарфюрер сказал:

— Сейчас всех препроводят в избирательный участок, это недалеко. В полицейской части… Принять участие в голосовании обязаны все. Все должны ответить «да». Кто ответит «нет», будет убит на месте.

Полуодетые люди, выхваченные из квартир — из спален, кухонь и гостиных, пошли через улицу к участку. Лиханов тоже пошел, ибо другого выхода для себя не видел. Объяснить, что вообще не является поданным рейха, побоялся. Люди шли молча, Лиханов исподлобья рассматривал их лица: плохо скрываемый ужас, отчаяние. Как в тот день, когда свободных от вахты пожарных погнали на площадь Героев встречать Гитлера. В руки сунули флажок и велели им размахивать, улыбаясь при приближении машины фюрера. Размахивали, улыбались, по команде орали «хайль». Лиханов прикинул — тогда только на площади тысяч двести собрали. Злоумышленник и руку бы в теснотище не поднял, чтобы гранату бросить. «Наши бы бросили, соседи бы расступились, да хоть легли бы, а помогли, чтоб бросил, потом телами прикрыли бы и невозмутимо, по-мужицки, по-российски: «Ничего не видали, барин, никого не знаем, господин хороший, да разве мы, да мы разве…» И с той же невозмутимостью — хоть на казнь. А эти — эти недаром, видно, одной крови. Да и при Шушниге им несладко жилось. Так что, какой плохой Шушниг, они уже знают, а какой будет Гитлер — пока вроде нет. Не хозяйничал завоеватель на этой земле, оттого и не знают».

Строем вошли в помещение участка. Каждому выдали конверт с бюллетенем. Как все проголосовавшие, Лиханов получил медаль с портретом Гитлера и надписью готической вязью: «Один народ, одна империя, один фюрер». Вспомнил — у матери был золотой браслет, по синей эмали там тоже шла надпись готической вязью: «Храни тебя господь». «Вот такая разница», — усмехнулся Лиханов.

Все красовались с дурацкими медалями. Вроде как со штампом: лоялен. И иные разгуливали с нацистскими значками, будто давно уж в партии, а теперь только сподобились, легализовались… Лиханов в сердцах плюнул. Специально, вопрос придумав, пошел к начальству и духом воскрес, убедившись: ни Эбхарт, ни Вайзель значков НСДАП не нацепили. Начальство, как заметил Лиханов, последнее время вело себя странно. С первого дня аншлюса снаряжали команды в правительственные учреждения… Как утверждалось, гасили там пожары. Однако в профилактическую службу никаких документов на этот счет не поступало. Но в неразберихе до документов ли, рассуждал Лиханов, однако… Ему по-человечески было любопытно, он понимал, что выезды эти совершались, конечно, не просто так. Что затевало руководство Венской пожарной части, с кем оно? Так Лиханов размышлял, сидя на службе, пока перед ним не появился офицер в мундире вермахта, капитан.

— Где я могу найти господина Вайзеля? — спросил, глядя сурово.

У Лиханова екнуло сердце. Впрочем, нет, арестовывать гестапо является целой бригадой. Но на всякий случай ответил уклончиво:

— Начальник был на выезде…

«Был» — это еще не значит, что он на выезде и сейчас, но понять, что в данный момент его нет, можно.

— Где я мог бы подождать?

Лиханов пожал плечами: да где угодно, хоть здесь…

Офицер уселся на диванчик, где обычно спали дежурные, и, непринужденно закинув ногу на ногу, углубился в чтение старого номера искусствоведческого журнала — разные тут валялись скуки ради.

Так они сидели вдвоем, друг на друга не глядя, пока офицер не спросил:

— Должно быть, у вас теперь работы немало?

— Как обычно, — буркнул Лиханов.

— Вы — не австриец? Поляк?

— Нет…

— Словак?

— Почти…

Офицер пожал плечами и опять замолчал. Чтобы не поддерживать разговор, Лиханов включил приемник.

— …угнетенному населению, братьям и сестрам Австрии, немцы империи. В Вену направлено из рейха тысяча центнеров копченой рыбы, — вещал диктор. Все эти дни радио захлебывалось восхищенными речами о немецкой помощи австрийцам: эшелоны с продовольствием шли, но ведь и вермахт, что стоял в оккупированной стране, тоже чем-то кормить надо. — В Германию направлена тысяча рабочих крупнейших предприятий Вены, чтобы они собственными глазами могли убедиться в социальных и экономических достижениях, которые принесли народу фюрер и его правительство. Фюрер гарантирует, что в самое ближайшее время на работе будут восстановлены все бывшие шуцбундовцы, уволенные правительством Дольфуса за участие в февральском восстании тридцать четвертого года, с безработицей в Австрии будет, покончено навсегда так же, как и на всей территории рейха. Чтобы австрийцы могли полнее убедиться в преимуществах нового государственного строя, будет производиться обмен офицерами и чиновниками. Побывавшие в рейхе вернутся домой, окрыленные новыми планами, обогащенные богатым опытом братьев по крови…

— Ха, Редер, какими судьбами?! — вошедший Эбхарт был радостно удивлен.

— Это не судьба забросила меня к вам… — улыбка совершенно изменила лицо немецкого капитана. — Это Шульце-Бойзен посоветовал мне навестить бравых ребят Георга и Людвига… Ну а где твой шеф? Гасит очаг?

— Будем так считать, — Эбхарт выразительно подмигнул Редеру.

Тот покосился на Лиханова:

— Надеюсь, ты еще варишь в своем кабинете кофе по-венски и по-прежнему манкируешь противопожарной безопасностью, ставя спиртовку среди бумаг?

— Как известно, сапожники шьют себе сапоги перед смертью…

— Не шути так, — Редер опять покосился на Лиханова. — Пойдем?

— У меня нет времени ждать. Георга, — сказал Редер, присаживаясь в кабинете Эбхарта, — поэтому сразу…

Эбхарт вдруг зашептал:

— Он здесь… Только минуту… — условным кодом постучал в стену. — Ваши очень интересуются кое-какими нашими выездами. Вот мы и говорим, что начальник где-то в городе. Потом забудется…

— Наши не забывают ничего. Как вы тут?

— Как… Арестованы слишком многие. В армии происходят самые парадоксальные вещи. Ценер, военный министр, убит. Он слишком недолго занимал свой пост, чтобы вызвать недовольство ваших, однако… Фельдмаршал Янза увезен в Германию.

— Янза не просто отправлен в рейх, он в тюрьме, и, я думаю, вы должны сделать все, чтобы народ знал об этом.

— О… И те офицеры, про которых говорят, что они направлены на службу в части вермахта, тоже в тюрьмах?

— Это зависит от офицеров…

— Понял. А вот и Георг.

Редер удивился перемене, происшедшей с Вайзелем. Он резко похудел, мундир висел на его еще недавно статной фигуре.

— Добрый день, — сказал Редер, крепко пожимая ему руку. — Что Катарина? Дети?

Вайзель усмехнулся:

— Подумываю, как бы отправить детей и жену за границу. Вряд ли это сейчас возможно, конечно. Но мой старший уже не ходит в школу, потому что по школам разослан циркуляр: учителя должны каждый урок проводить среди детей опрос, как их родители относятся к аншлюсу, и клеймить воздерживающихся от всеобщего ликования