Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

оборвала разговор о карлсбадском съезде, заговорив о портулаке, который крайне удобно выращивать под пленкой. Она умыла руки? И преподобный Джонсон больше не предлагает встретиться с советским послом Майским. Может быть, он, Дворник, делает что-то не то?

В Кливден его влекло, словно здесь, именно здесь вот-вот все решится. Казалось, сам воздух усадьбы Асторов напоен не только сиреневым запахом, но и кипучей благотворной деятельностью, великими спасительными идеями. А профессор так устал от пустых слов.

— Ну как, профессор, вам показались требования Генлейна? — раздалось из-за спины. От неожиданности Дворник вздрогнул. — Громко звучит: карлсбадская программа! Не карловарская, однако… Как вы считаете, что станет делать Генлейн, если Бенеш удовлетворит его требования?

Дворник повернул голову — так и есть, этот непонятный журналист.

— Я пока не видел газет.

— Обратите внимание, — О’Брайн присел рядом, раскрыл номер «Дейли мейл». — Атмосфера съезда судетских немцев — точная копия Нюрнбергского партайга. Смею заверить как свидетель. Почитайте, профессор, восемь пунктов Генлейна. Уверен, они напомнят вам некоторые высказывания в этой усадьбе. А меня интересуют перспективы. Было бы любопытно обменяться с вами прогнозами.

«Он что-то знает? — настороженно подумал Дворник, берясь за газету. — Возможно. Странный человек… Такой же эклектичный, как сам Лондон. Пишет одно, говорит другое. Он тоже хочет на меня влиять? Ради чьей выгоды? Он из здешней компании. Но ведь я дал понять миледи, что сдался на их милость… И я, и в общем-то президент Бенеш. С какой стати О’Брайну теперь меня агитировать? И за что?»

Бросив тяжелый взгляд на журналиста, Дворник начал читать:

— «…обеспечение немецкой национальной группе в Чехословакии полного равноправия с чехами; признание этой группы в качестве самоуправляющейся правовой единицы; полное самоуправление созданных специально немецких районов в пределах Чехословакии; юридическая защита немцев, живущих за пределами специальных районов; устранение несправедливостей, причиненных судетским немцам с 1918 года, и компенсация за вызванный ими ущерб; комплектование администрации немецких районов исключительно из числа немцев; предоставление полной свободы судетским немцам исповедовать идеологию национал-социализма».

— Не представляю, в чем ваши немцы неравноправны с вашими чехами, — сказал О’Брайн, убедившись, что профессор дочитал до конца. — Не представляю, какие несправедливости они претерпевают с восемнадцатого года… Ну, это частности. Но скажите, профессор, не напоминает ли все это условия ультиматума, который был предъявлен Шушнигу? Еще как! Значит, когда, предположим, правительство Бенеша удовлетворит эту программу, Генлейн захочет войти в кабинет, выдвигая в качестве альтернативы танки вермахта и бомбардировщики люфтваффе? А потом? Когда Бенеш даст ему портфель? У бывшего инструктора лечебной физкультуры хватит наглости попросить Бенеша уступить ему президентское кресло?

— Президент Бенеш давно понял, что у этих мерзавцев воображение не слишком развито, — сумрачно сказал Дворник, — и знает: история умеет повторяться. Но ведь второй раз в виде фарса, не так ли? Дважды один и тот же сценарий им не удастся осуществить, уверяю вас. Мы ждали этого, соответственно готовились.

— Напрасно… — задумчиво сказал О’Брайн. — Напрасно вы так оптимистичны, профессор. Помните, я знакомил вас со своим добрым знакомым из Швеции? Так вот он просил передать вам, что в тот день, когда президент Бенеш будет считать, что обкатанный сценарий с ультиматумом провалился, немцы убьют своего же посланника в вашей стране и тем создадут повод для агрессии, которому будет очень сложно противостоять. Удар окажется молниеносным, чтобы на разбор обстоятельств инцидента времени не осталось.

— Полагаю, чешская охрана посольства Германии в Праге вполне надежна, — профессор был удивлен: О’Брайн явно отходит от всех кливденских манифестов. Шпион в чужом стане? Вряд ли, миледи так проницательна…

— Зачем вы так? — в голосе журналиста послышалась горечь. — Я стремлюсь…

Дворник порывисто обернулся к О’Брайну, и ему неожиданно понравилось его лицо.

— Кто вы, О’Брайн? Кто этот ваш швед? Вы провокатор? Вы, служащий у Ротермира? Вы, исповедующий постулаты «Дейли мейл» и проповедующий, словно под диктовку Москвы? На чьей вы стороне?

— Видите ли, когда шестнадцать процентов британских журналистов безработны, не приходится выбирать, кому продать свое перо. Особенно если ты не старший сын в семье и у тебя на руках жена и дети. На вопрос, кто я, отвечу. Человек, любящий свою родину, человек, презирающий войну, человек, которого мутит при слове «фашизм». Я порядочный человек, профессор. Впрочем, самым порядочным человеком в Лондоне, последним самым порядочным человеком, был мой дед. Он не знал, что такое ненависть и в соответствии с христианской моралью умел прощать врагам своим. Я уже не умею…

— А… О’Брайн, вот вы где, — леди Астор появилась словно из-под земли. — Прекрасно… И с вами профессор! Чудесно… Вы, Майкл, написали чудный отчет с карлсбадского съезда. Ничего не понятно. То, что нужно. Мы же ничего конкретно не понимаем… Каждый волен толковать в соответствии с собственными взглядами. Высочайшая объективность! Поздравляю… В будущем месяце в Лондоне будет Конрад Генлейн. Я обязательно посоветую мистеру Генлейну посмотреть документы эпохи Вашингтона и Джефферсона. Вот они четко сформулировали, почему американские колонии требовали независимости от Британской империи.

О’Брайн низко-низко опустил голову, плечи его затряслись — он хохотал, не в силах справиться с собой.

— Я сказала что-то неподходящее? — удивилась леди Астор.

— Простите, Нэнси, — пробормотал О’Брайн. — Но… Извините, я должен… — И он заторопился прочь. Дворник отлично его понял. Генлейн и Джефферсон?! Это действительно слишком!

А леди Астор уже держала в своем кулачке лацкан профессорского пиджака. Что за странная манера, обязательно должна вцепиться в собеседника!

— Уверяю, профессор, вам необходимо познакомиться с мистером Генлейном. Он ведь принят в лучших домах — у Ванситартов, у Черчиллей, то есть у людей, которых вы не считаете друзьями Германии. Напрасно они не хотят признать, что господин Гитлер — это почти гений нашего времени. Современники же признавали гений генерала Бонапарта при его жизни. Времена изменились, поэтому я допускаю оговорку «почти». Жаль, вы незнакомы… Гитлер производит удивительное впечатление. Море обаяния, глаза пророка! Так вот, о Генлейне. Я устрою нам встречу. Уверяю, будет крайне, крайне полезно. Это будет то, что нужно. Он все объяснит по-доброму, по-хорошему. И вы найдете потом слова, бог вдохновит вас, вы найдете слова, которыми сможете передать президенту Бенешу ваше понимание озабоченности Генлейна. Нельзя быть эгоистом. Вы, пастырь… Словом пастыря вы убедите президента Бенеша, что нельзя внимать только своему сердцу. Нужно научиться слушать чужое! Встать на точку зрения противника, кажущегося противника, и он перестанет быть таковым. Зачем ваш президент договаривается с русскими? Мы и так все уладим. Ведь, профессор, подумайте, война причинит огромные страдания и ущерб, ее результатом могут стать такие перемены в Европе, которые не будут приятны никому, кроме Москвы… Вот почему Сталин через миссию маршала Кулика уговаривает президента