Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Редер сокрушенно вздохнул.

— Перед отъездом сюда я виделся с Шульце-Бойзеном. Его интересуют ваши планы и намерения.

— Бороться…

— Это слишком общо.

— Конкретно — покажет обстановка. Но заготовки есть.

— Тогда — об обстановке.

— Это доложу я, — вступил Эбхарт. — Наши наци, конечно, уже спохватились, поняли, что просчитались. Они надеялись захватить власть сами. Им не дали такой возможности. Из венского городского управления уже уволено более тысячи чиновников, без учета, так сказать, принадлежности к партии фюрера. Из них больше трехсот — руководящие работники. Вакансии заполняются немцами из рейха. На ключевых постах — эсэсовцы. И так повсеместно. Руководителем венской полиции назначен некий Хубер из Мюнхена. Бургомистром Вены назначен Юнг, он из Гессена. Говорят, Зейсс-Инкварт утешается обещанием Гитлера назначить его имперским министром. Посмотрим… Все это, конечно, мы будем пропагандистски использовать. Надеемся на тебя и Бойзена. Большая часть австрийцев совершенно отупела от нужды, а теперь в уши дует Геббельс о будущем благосостоянии всех и каждого. И если мы в наших листовках сообщим, сколько вывезено золота из наших банков, как был обчищен наш монетный двор — я там был с командой, при нас грузили мешки с серебряными шиллингами… Если мы распечатаем, кто из гитлеровских приятелей и подручных получил акции наших предприятий, и укажем точные суммы доходов… Если мы обнародуем компрометирующие материалы о Гитлере, сведения, касающиеся его жизни в Австрии, в Линце, найдем живых свидетелей…

— На живых свидетелей не надейся, — мрачно сказал Редер. — Фюрер не позволит себе такую роскошь — иметь их теперь. Что же касается Гитлера-Шикльгрубера… Ну что ж… В Австрии воцарился человек, который, хоть и родился австрийцем, ненавидит Австрию и принял решение ее разрушить — как империю, как традицию, как династию, как идею и как культуру. Вот эту мысль и следует проводить. Говоришь, видел, как вывозили шиллинги с монетного двора? — Редер зло фыркнул. — Я тоже кое-что видел. Мои танки будут сопровождать крытые грузовики. И в одном из них — корона императора Священной Римской империи, а в других — книги из Национальной библиотеки, полотна из Хофбурга… Словом, имперский закон о передаче австрийской госсобственности в госсобственность рейха в действии…

— Может, рискнуть, попытаться отбить? — запальчиво перебил Редера Эбхарт.

— Что ты противопоставишь танку? Пожарную дрезину?

— Остается скрипеть зубами…

Тягостное молчание прервал Вайзель:

— Посмотри вот на это, — и протянул Редеру тонкую брошюру «Библиотека миниатюр. Фриц Альт. Укрась свое жилье. Лейпциг». — А теперь раскрой…

«Австрийский народ! Защищайся! Сопротивляйся вторгшимся чужеземцам и их агентам! Католики и социалисты, рабочие и крестьяне — объединяйтесь! Сплачивайтесь воедино — теперь, как никогда, — в общий фронт австрийцев. Все различия во взглядах, все разногласия между партиями отступают перед священной задачей, стоящей ныне перед австрийским народом! Объединяйтесь для борьбы против Гитлера! Объединяйтесь, чтобы изгнать гитлеровскую солдатчину из Австрии!

Солдаты и офицеры, полицейские, сохраняющие верность австрийской родине, объединяйтесь с народом! Включайтесь во фронт решительного сопротивления Гитлеру и его агентам!

Австрийский народ! Защищайся! Воплоти в действие лозунг: «Верен красно-бело-красному знамени до последнего вздоха!»

— Лихо… — промолвил Редер. — Не слишком ли много восклицательных знаков?

— Здесь должен быть не один вопль отчаяния, но и сознание силы, полная мера решимости, — ответил Вайзель.

— Возможно… Но все же следует быть пока скромнее… Начинать надо исподволь, иначе сразу пересажают всех.

— Мы и действуем осторожно, — согласился Эбхарт. — Помаленьку, незаметно на первый взгляд. Рабочие на крупных предприятиях подают заявления о болезни. Есть несколько верных клиник, там справки гарантируются. В дальнейшем будем практиковать кратковременные забастовки.

Особые надежды возлагаем на пожарную часть кирпичного завода и венскую электростанцию. Ну а ты, Редер, с чем явился?

— С делом… Как и сказал. Затевается провокация под названием «Историческая комиссия при рейхсфюрере СС». В Берлине решили судить канцлера Шушнига и реабилитировать убийц канцлера Дольфуса. Эта комиссия собирается работать здесь, в Вене. Нужно помочь сорвать судебный фарс.

Вайзель задумчиво кивнул:

— Есть один вариант. Если хорошо порыться в документах, которые мы успели по твоему совету вечером двенадцатого вывезти из архива министерства внутренних дел и министерства обороны. Мы тогда там инсценировали пожар, и что не смогли вывезти, пожгли и залили водой. А на днях к нам заходил британский журналист О’Брайн. Передал привет от тебя и оставил визитку. Может быть, стоит к нему обратиться?

«Англичанин, журналист, знает мое имя, — соображал Редер. — Человек Дорна? Наверняка…»

Вдруг скрипнула дверь. Вайзель порывисто поднялся и распахнул ее. На пороге стоял Борис Лиханов. У него было настолько искренне виноватое лицо, что все поняли: он слышал. Эбхарт бросил на Редера успокаивающий взгляд и прошептал:

— Это русский, понимает неважно…

— Извините, герр Вайзель, — сказал Лиханов, — но там, — он кивнул в сторону, — у склада с огнетушителями топчутся два германских эсэсмана. Не ищут ли чего? Может быть, вам следует это знать?..[5]

XXIV

Недалеко от собора святого Стефана обер-лейтенанта Хайнихеля остановил патруль. Проверка документов. Впереди виднелось оцепление. Шарфюрер козырнул:

— Будьте осторожны, господин обер-лейтенант. Пока все в рамках, но возможно антигосударственное выступление. Фишер, — он подозвал эсэсмана, — проводите господина офицера до ратуши. Он без оружия. Мало ли что…

В Венской ратуше заседала «Историческая комиссия при рейхсфюрере СС»: бригаденфюрер Кальтенбруннер, штандартенфюрер Мюллер — от гестапо, от СС — оберштурмбанфюрер Штейнер, от абвера — подполковник Лахузен, обер-лейтенант Хайнихель и несколько австрийцев — полицей-президент Вены штандартенфюрер Штейнхойзл, венское гестапо — оберштурмбанфюрер Хубер.

Когда Хайнихель вошел в зал, где работала комиссия, Лахузен удивленно спросил его:

— Как ты добрался? На улицах неспокойно. Ты молодец, что ходишь в штатском…

— А, вот и вы… — поднял голову от бумаг Кальтенбруннер. — Что нового в архивах?

— Боюсь, бригаденфюрер, я на не совсем верном пути, — ответил Хайнихель, занимая рабочее место, — практически там многого не хватает.

— Хм! — фыркнул Мюллер. — Это новость. Сначала утверждалось, что читать невозможно, все испорчено водой. Просушили — оказалось, можно. Теперь снова нельзя… — он покосился на Кальтенбруннера.

— Ищите, Хайнихель, — вздохнул тот, словно не слышал Мюллера, — ищите. Помнится, у Шушнига было что-то в Париже… Не то кокотки, не то нализался бургундским… Кстати, — Кальтенбруннер заметно оживился, видно, то, что он собирался поведать, значительно сильнее волновало его, чем Шушниг. — Я недавно смотрел законодательные акты… И вот что мне пришло в голову. Когда возьмем Париж, назовем Францию «протекторат Бургундия», это будет крайне точно и юридически, и исторически!

— Но что же с архивами? — не угомонился Мюллер. — Сожжены, может быть? Не похоже? Не кажется ли вам, Хайнихель, что следует опросить пожарных и установить причину загорания?.. Ведь заливали же их отчего-то?

— Никаких параллелей с Лейпцигским процессом! —