Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Бенеша решительно действовать. Вот почему! Советы сильны, хотят войны, потому что война против Германии будет способствовать возникновению чего-то нового, возможно близкого к идеалам тех, кто теперь контролирует судьбы России. Кому это нужно? Мне, англичанам, вам, чехам, немцам, независимо от того, живут они в Судетах или в рейхе? Только Сталину! И не будем поддаваться на провокацию «решительного выступления»! Президенту Бенешу лучше постепенно отойти от этого пакта с русскими, потому что… Буквально на днях мы все ждем Даладье и Боннэ… Мы не позволим французам сделать необдуманный шаг. Я постараюсь держать вас в курсе, чтобы вы могли проинформировать господина Бенеша, и не просто информировать, но и убедить прислушаться к голосу великих держав, которые желают только мира и добра вашей родине. Тур переговоров — и судьба Чехословакии будет решена раз и навсегда. Тур переговоров! Обиженных не будет, поверьте…

Дворник о предстоящих англо-французских переговорах по чешскому вопросу, да еще на высоком уровне, слышал впервые. Вида не подал, но очень удивился, даже был шокирован новостью. Уж не связана ли эта внезапная дипломатическая активность с боязнью, как бы Бенеш после переговоров с советской военной миссией не подпал под влияние Кремля? И почему смолчал Леже? Уж не потому ли, что предстоящие переговоры действительно разрешат все проблемы, но так, что эти решения устроят всех, кроме Чехословакии? Что же они собираются предложить? Что предпринять?

«А вдруг начнут пересматривать границы как устаревшие? То есть, пересмотрев, отдадут Гитлеру Судеты? — как ни казалось Дворнику чудовищным это предположение, он готов был допустить его. — Но что же тогда выходит? Что Ингрид ван Ловитц вовсе не шантажировала меня, уверяя, что в Англии известен план «Грюн»? И О’Брайн… Он тоже, похоже, хочет предупредить меня о чем-то важном. Как не вовремя появилась леди Астор!»

— Так мы договорились, — продолжала леди Астор, глаза ее горели, Дворнику стало жутко, но он не мог ни остановить ее, ни уйти, — вы встретитесь с мистером Генлейном? Он чудный человек. Уверяю вас, чудный! — она наконец перевела дыхание. — Я пришла к выводу, что каждый человек вне политики и разных других отношений — чудный человек. Если бы вы знали, какое удовольствие мне в свое время доставило общение со Сталиным! Редкий, чудный человек. Я говорила с ним, как с вами сейчас… Если не задумываться… Если отделять… Вы понимаете меня? И господин Бенеш — тоже чудный человек. А какой редкий человек Муссолини! От эфиопского монарха я всегда была в восторге! Чудный человек!

Дворник словно очнулся от бесовской магии ее слов. Что она говорит, что навязывает ему, что внушает?! Он внимательно посмотрел в лицо леди Астор и не увидел ничего, кроме неустанно двигающегося рта.

— Если бы Муссолини и эфиопский монарх, эти два прекрасных человека… Общий язык… ведь каждый страдает за свой народ, и это так понятно. Я провожу параллели, чтобы вы, профессор, яснее усмотрели… на чужом примере всегда понятнее. Или взять генерала Франко. Ну кто спорит, что у него своя точка зрения на будущее Испании, а у Хуана Негрина или Ибаррури — своя? Красавица… Ибаррури — чудная женщина! А как она говорит! А договориться не могут. И потому война, и потому над Европой летают красные самолеты… маршала Ворошилова и комбрига Буденного…

«И эта… эта… — Дворник искал и не мог найти приличное слово для определения. — Эта… Нет, она не так глупа, как кажется… Эта… — наконец принял то слово, что вертелось, грубое, но точное, — шизофреничка делает политику! Боже мой…»

Он не слушал ее больше.

Леди Астор дернула его за рукав. Сказала громко, как глухому:

— А сейчас поговорите с другом моего сына, Троттом цу Зольтом, обаятельнейший молодой человек, глубокий экономист… Он математически разъяснит вам и разложит с точки зрения экономики, почему президенту Бенешу выгодно пойти на уступки мистеру Генлейну. Вон, видите, он беседует с тем высоким молодым человеком с континента, вон, два блондина… Уверяю, этим знающим и опытным экономистам есть что обсудить! И вы не чуждайтесь…

Высокий, широкоплечий, светловолосый человек обернулся. Дворник узнал его. Тот швед. Дорн.

«Что они все хотят от меня? Почему преследуют так настойчиво? Одни и те же… Одни и те же… — ужаснулся Дворник, чувствуя, что в этом напоенном весенним воздухом парке ему нечем дышать.

XXVI

Многочисленные часы Виндзорского дворца на все лады отбили полночь. Когда механический оркестр смолк и лакеи, оставив большие светильники, торжественно удалились, Даладье и Боннэ остались одни.

Даладье посмотрел вслед лакею:

— Как они могут в этом холоде расхаживать в коротких штанах! — накинул пальто и подошел к камину. Боннэ подложил полено. Час назад они беседовали с королем Георгом и королевой Елизаветой об истории дворца, его многочисленных залах и коллекциях. А на языке так и вертелся вопрос: отчего у вас тут такой ледник?

Боннэ тихо проговорил:

— Английские короли — богатые люди, но если у них нет на дрова, я мог бы одолжить… Пожалуй, последую вашему примеру, — закутался в пальто и сел, протянув ноги к огню.

— В британских закрытых школах специально не топят спален, раздевалок и спортивных залов, ибо холод, по мнению англичан, способствует воспитанию твердости духа.

— Судя по сегодняшним переговорам, подобная зависимость в самом деле существует, — проворчал Боннэ. — Масарик вчера сказал, что якобы в палате общин многие депутаты просто не знают, где находится Чехословакия. А когда он показал ее на карте, иные парламентарии нашли очертания страны забавными: «Можно подумать, что перед тобой большая сосиска».

— Да, на завтрак бошам! — хмыкнул Даладье. — У меня складывается впечатление, Жорж, что Англия больше не играет «втемную». Чемберлен прямо заявил, что Чехословакия лежит вне сферы интересов Британии. И теперь он хочет, чтобы мы тоже не интересовались ее судьбой. Но Франция обязана уважать свою подпись. Что делать?!

— Только то, что диктуется необходимостью, — легко ответил Боннэ. — Конечно, Франция, обязана уважать свою подпись, кто спорит… Поэтому публично мы будем говорить нечто противоположное предложениям Галифакса, другого выхода я не вижу. Загляните в свою душу, Эдуард, разве вы откажетесь от реализации любого решения, лишь бы оно избавило нас от войны?

Даладье крякнул. Еще бы! Сегодняшнее утреннее заседание спешно созванного англо-французского совещания еще даже не началось, еще толком не ознакомились с повесткой дня, а Галифакс уже обрисовал удручающее положение, в котором находится оборона Чехословакии, Великобритании, а заодно и Франции, о чем, естественно, вряд ли мог знать лучше главы французского правительства, и прибавил:

— При всем желании мы не можем противостоять гитлеровскому вторжению в Чехословакию.

«Не можем» и «не хотим» такие же разные вещи,