Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

— Черт знает что… — заворчал Мюллер. — Поджигатели, похитители… Сажать всех надо. А мы либеральничаем.

— Надо пресекать на корню все попытки к сопротивлению. Я уже докладывал Гейдриху, — ответил ему Хубер, — этот эстрадник, как его… Фриц Грюнбаум. Он всегда пел смешные песенки, сатирические. Ну и пел бы — в жизни столько смешного. Так нет же — тоже полез в политику, куплетики сочиняет про братьев из рейха… Надо его брать. А что делать? — он вопросительно взглянул на Мюллера. — И этого… Сойфера. Пьески пишет. Мы его уже обработали — и в Бухенвальд.

— Сойфер очень талантливый драматург, — назидательно заметил Кальтенбруннер, — к тому же совсем молодой, стоило с ним поработать, чтобы он проникся, посвятил свое творчество… А после вашей обработки он уже вряд ли сможет плодотворно творить во славу рейха.

Мюллер позволил себе усмехнуться, однако промолчал.

— Нам следует помнить, — Кальтенбруннер никак не мог съехать с назидательного тона, — наша работа направлена как раз на то, чтобы показать австрийцам всех общественных групп, кто истинный виновник их трудностей. И кто, преодолевая неправедное и напрасное сопротивление заблуждающихся, вынужден выводить гау Остмарк из тупика политики беззаконного правления. Как только это произойдет, все станет на свои места, уверяю вас. Недовольных в Австрии не будет… Их просто не должно быть. Тем более имперский закон об ответственности членов бывших правительств Австрии придает первостепенную значимость нашей работе и обеспечивает ее подлинную законность. Я как юрист утверждаю, что за правовую сторону нашей работы можно быть совершенно спокойным, и никто не сможет ни упрекнуть нас, ни извратить наши действия. — Он пролистал папку, над которой все это время усердно трудился. Вопросительно посмотрел на Лахузена:

— Кстати, как вы отработали нарушение Шушнигом договора от тридцать шестого года?

— По договору все участники путча против Дольфуса должны быть отпущены на свободу и отправлены в рейх. Правительство Шушнига нарушило договоренность и казнило борцов. Таким образом, можно обвинить Шушнига в злоупотреблении властью.

— Не складывается, — поморщился Кальтенбруннер, — участников путча казнили в тридцать пятом, а мы ссылаемся на договор тридцать шестого…

— Не мелочитесь, махнул рукой Мюллер, — надо просто обвинить Шушнига, а заодно и Дольфуса в государственной измене. Чего проще? Формулировка общая… Из нее так много следует…

— Неубедительно, — засомневался Кальтенбруннер, — может быть, лучше обвинить Шушнига в нарушении конституционных норм и свобод? Любое правительство грешит против любой конституции — совершенно в рабочем порядке, даже в интересах дела. Конечно, кроме нашего. Любой закон, любую конституционную статью можно же трактовать как угодно. Я это знаю по адвокатской практике. Нужно крайне тщательно подготовиться к процессу, ведь на нем не будет такого блестящего обвинителя, как рейхсмаршал Геринг!

Кальтенбруннер хотел что-то еще сказать, но дверь раскрылась, и адъютант ввел в зал офицера СС.

— Бригаденфюрер, из Коричневого дома вам пакет.

Кальтенбруннер взломал сургучные печати. Из конверта на стол посыпались газетные вырезки. Члены комиссии с интересом потянулись к ним. В руках у Кальтенбруннера остался лист с грифом личной канцелярии Гиммлера.

— Какой ужас! — вырвалось у Лахузена. — Как это могло попасть в газеты? Я перевожу… «Убийца канцлера Австрии Дольфуса штурмовик Планетта показал на допросе, что смертельно раненный им канцлер обратился к нему с просьбой исполнить его последнюю волю — пригласить священника. Но умирающему Дольфусу было отказано в причастии и исповеди. Умирающему отказали в причастии…» Дальше и переводить не буду, идут рассуждения о том, каких подонков собирается обелять наша комиссия…

— Это подделка! — возмущенно выкрикнул Кальтенбруннер.

— Увы, нет, — сокрушенно отозвался Лахузен. — Здесь фотография листа из дела, на котором поставлен архивный номер.

— Какой, можно рассмотреть? — спросил Мюллер.

— Можно. Гриф архива министерства внутренних дел Австрии.

— Паршивенько оборачивается дельце… — проговорил Мюллер зловеще.

— Вот осечка, черт побери! — пробормотал Кальтенбруннер. — Если так всполошились англичане-протестанты, то что скажут в Риме? Фюрер пока вынужден считаться с мнением Муссолини. Чемберлен известен своей набожностью, Галифакс вообще религиозный фанатик… И Франко… Как можно было проморгать?..

— Здесь все не так просто, — протянул Мюллер. — Кто-то проторговался? Кто?

Все посмотрели на Хайнихеля.

XXV

Дворник сидел на скамейке под большим кустом сирени на аллее, показавшейся ему уединенной — если об уединенности вообще можно говорить в этом бурлящем котле, Кливдене. «Пожалуй, — думал Дворник, — весна — самое лучшее время года в Лондоне. Хотя бы солнце держится на небе двое суток кряду».

Лондон все меньше нравился профессору. Или это было связано с его настроением? Он устал и хотел определенности. Порой думал, что ему следует найти благовидный предлог и отказаться от продолжения своей миссии. Время идет, события нагнетаются, просвета не видно, он ничего не сделал и, очевидно, уже ничего не сделает. А самое отвратительное, что он позволил собой руководить. Странно только, он никак не мог дознаться, какие силы свели его с фрекен Ловитц. Получалось, что ее позиция прямо противоречит и французской, и английской, и тем более немецкой. Но чем больше Дворник размышлял об этом, тем определеннее выходило, что в нем, в профессоре Дворнике, заинтересованы германские антифашисты. Совершенно очевидно, что они добиваются устранения нынешнего режима. Совершенно очевидно, что Гитлера сметет только война. Вот они и рассчитывают на войну, поводом к которой считают безвыходное положение его страны, Чехословакии. Дворник решил держаться главной установки Бенеша: «Войны избежать любой ценой». Но когда начинал анализировать недавние переговоры с советской военной миссией, получалось: президент неискренен — либо с союзниками, либо с ним. Но какой же смысл обманывать собственного посланца? Бенеш надеялся, что вопрос решится без крайностей. Но как?

В Париже Алексис Леже, констатировав, что падение кабинета Блюма все равно следовало ожидать, вяло заверил, что Франция будет продолжать поддерживать Чехословакию, что новый премьер-министр Даладье и новый глава Кэ д’Орсе Жорж Боннэ стоят на твердых позициях. Но в глазах Леже не было убежденности. Они были пустыми и потерянными, глаза старого секретаря французского МИД, который гордился, что работал с Брианом и Барту. Куда только подевался его легкий тон! Шутил натужно: «Ах, вы хотите определенности, дорогой профессор? Прежде я думал, определенность желательна только женщинам. Как это, бывало… «Но ведь ты женишься, правда?» — спрашивает она, прежде чем поцеловать его. И если, упаси бог, он промедлит с утвердительным ответом, тут же хватается за юбку. Теперь даже женщины убедились, что неопределенность имеет больше преимуществ. Неопределенность всегда оставляет надежду. «Ведь ты женишься, не правда ли?» Он молчит. Она с надеждой расценивает молчание как знак согласия и целует его…»

Беатриса Вебб, узнав, что Дворник снова приехал в Лондон и стал бывать у Асторов, только улыбнулась: «Каждый выбирает свою дорогу», — и