Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

— Я всегда любила рыбу, — ответила Ингрид, размышляя, когда ей лучше всего передать конверт. Приказ Дорна возвращаться в Швецию означал, грубо говоря, необходимость уносить ноги, а если Дворник прочитает то, что находится в конверте, при ней, его реакция непредсказуема. «Нет, — думала она, — они не знают его, как я. Он не сдаст меня в полицию».

Официант выслушал заказ с внимательностью врача, анализирующего анамнез.

— Могу порекомендовать к рыбе легкое белое вино, очень сухое, — бесстрастно посоветовал, профессионально вскинув на рукав салфетку. Дворник согласился.

— Расскажите о своих впечатлениях, — попросил Дворник…

— Поразительно, — ответила она, — пала Вена, а пражане спокойны, как мне показалось. Та же пестрая толпа туристов, беззаботная молодежь. В газетных киосках все так же продается «Венков» с портретами Гитлера. Разве что больше военных патрулей на площадях… Говорят, в рабочих кварталах коммунисты организовали демонстрацию протеста. Это верно?

— Рабочие кварталы далеко от Градчан, — сухо заметил Дворник. — Да, Австрии больше нет, есть Остмарк, восточное графство, если дословно переводить с немецкого. Простите, фрекен Ингрид, кажется, мы говорим не о том. Вы удручены, у вас что-то произошло, и вы вызвали меня, надеясь на мою помощь?

— Скорее, я сама надеюсь помочь вам…

Дворник удивленно вскинул брови.

В это время официант подкатил на тележке покрытое крышкой блюдо. Достал деревянную разделочную доску. Ингрид оборвала себя на полуслове. Дворник молча смотрел, как официант переложил на доску золотистую рыбку и принялся ловко разделывать ее, орудуя двумя тонкими вилками. Наконец выложил филе на тарелки, разлил вино по бокалам и покатил свою тележку прочь. Только тогда Дворник сказал:

— Я знаю, вы добрый человек, но я не понимаю, какого рода помощь вы предлагаете мне…

— Она связана с последними событиями. Ваш президент невольно… или вольно, но содействовал им. А ведь, наверное, он должен был объявить мобилизацию.

— Я плохо вас понимаю…

— Я не закончила, пан профессор. Минуту терпения. В Пиллау, где я жила в молодости, это в Германии, на Балтике, я вращалась в военно-морских кругах. И кое-что случайно иногда узнавала. Сегодня мне тоже удалось выяснить некоторые вещи, интересующие в том числе и ваше правительство, — Ингрид раскрыла сумочку и положила перед Дворником конверт с германской маркой. — Прочтите…

Дворник недоверчиво посмотрел на конверт, на Ингрид.

«Как она стала странно разговаривать. Как… мужчина! Стало быть, милая, добрая, женственная Ингрид ван Ловитц действительно политэмигрант? Но к какому слою эмиграции она принадлежит? С кем она? С Манном, социал-демократами, с христианскими демократами? Со старой аристократией, которая не приняла Гитлера? С кастовым старым офицерством? Она так набожна. Не с Тельманом же она, в самом деле! Нет, это люди другого склада. А ведь Гофман, конечно, знает… Но никогда, ни словом, ни намеком… Почему он не предупредил меня? А не рискую ли я рядом с ней?»

Почувствовав смятение Дворника, Ингрид твердо сказала:

— Это проект плана нападения Гитлера на Чехословакию, кодовое название «Грюн».

«Боже мой, — пронеслось в голове Дворника, когда он распечатывал конверт, — Бенеш мне клялся, будто не объявляет мобилизацию лишь потому, что получил через Мастны официальное заявление, что Чехословакия не имеет оснований опасаться недружественных действий со стороны Германии. — У Дворника было такое чувство, словно ему раскрылась тайна собственной смерти. — А ведь вчера, еще вчера Бенеш обольщался сам и обольщал меня надеждами на переговоры с русскими, на помощь Франции… Говорит одно, делает другое… Нет, он не выдержит последовательного антигерманского курса! И я буду бессилен…» — Дворник ужаснулся своему открытию. У него затряслись руки. Он с трудом вытащил из конверта несколько страниц, отпечатанных на машинке с готическим шрифтом. Читая, делал усилие, чтобы вникнуть в этот кошмар. Поднял голову — и встретился с выжидающим, скорбным взглядом ван Ловитц.

— Значит, все-таки мы не случайно познакомились с вами, фрекен Ингрид…

Ингрид мягко накрыла его руку своей ладонью:

— Я должна предупредить вас, этот документ достаточно известен в Лондоне. Но у чехословацкого народа есть верные друзья и союзники. Будем надеяться на них. Мне кажется, Бенеш должен воспользоваться их доброй волей. Разве теперь время цепляться за амбиции? И я очень верю в чехословаков. Прощайте, профессор, — Ингрид ласково улыбнулась, кивнула и пошла, чуть покачиваясь на модных каблуках-рюмочках.

Голова Дворника стала вдруг тяжелой, видно внезапно подскочило давление.

XXI

Президент Бенеш смотрел на Дворника с нескрываемым удивлением.

— Мы же обо всем договорились, пан Феликс. Я полагал, вы уже в пути. События нарастают, и промедление… Вот… — Бенеш отодвинул от себя какие-то листы, — очередное послание Генлейна. На сей раз ультимативное. Вдохновлен лаврами Зейсс-Инкварта.

— И, видимо, не зря, — сурово сказал Дворник. — Я пришел, чтобы ознакомить вас еще с одним документом.

Сначала Бенеш читал молча, потом невольно начал зачитывать вслух: «…разгромив вооруженные силы противника и овладев Богемией (Чехией) и Моравией, заблаговременно и на весь период войны ликвидировать угрозу нападения Чехословакии с тыла, чтобы развязать себе руки для ведения войны на Западе и отнять у русской авиации важнейшую часть ее операционной базы, которая могла бы располагаться на территории Чехословакии».

Бенеш резким движением снял очки:

— Пан Феликс, и вы поверили этому сумасшедшему бреду? Это слишком чудовищно, чтобы оставаться правдой!

Дворник молчал.

— Я говорил вам, войска вермахта вообще отведены на пятнадцать километров, от наших границ. Чем это не подтверждение гарантий Геринга? Это же факты! А вы попались на удочку запугивающей пропаганды генлейновцев…

«Неужели Бенеш специально разделяет немцев и генлейновцев, надеясь, что в отношениях с Гитлером еще что-то удастся урегулировать? Недаром, видно, Крофта поспешил с официальным заявлением, что Чехословакию события в Австрии не касаются вообще и среди общественности и в печати следует избегать ненужной критики и сделать все, чтобы нас не спровоцировали».

— Господин президент, я надеюсь, вы помните покойного посла Германии в Лондоне Леопольда фон Хеша?

— Да, — кивнул Бенеш рассеянно и торопливо, словно не понимал, к чему упоминание…

— Со слов фон Хеша мне рассказывал Георг фон Франкенштейн, как однажды Гитлер высказался о дипломатах соседних стран — они-де думают, что политику можно вести, уважая традиции и хорошие манеры, а на самом деле нужно использовать все средства, проводить политику насилия, не заботясь о нравственности и «кодексе чести». Политика, подчеркнул Гитлер, — это игра, в которой допустимы все хитрости, правила которой меняются в зависимости от искусства игроков. Неужели мы позволим втянуть себя в бесчестную игру? Неужели мы позволим Гитлеру делать свою игру, позволим себе оказаться настолько легковерными?

— Не надо меня убеждать. Я знаю, Гитлер — человек без чести. Я знаю, его излюбленный трюк — представить свои действия как ответ на