Без шансов уцелеть - Юнь Хуянь

бежала, падала, снова вставала, и подол сорочки пропитался алым. Может быть, именно тогда, находясь в смятенных чувствах и увидев кровь, она решила, что ее изнасиловали Мэн Цзяньи с Мэн Жуху, и потому сознание, не выдержав боли, отрезало все пережитое…

От этих воспоминаний в ее глазах проступила бесконечная печаль.

Хуянь Юнь отвел взгляд.

Сымяо тихо заговорила, словно сама с собой:

– Когда услышала, как все ближе и ближе подступают полицейские сирены, сердце стучало так, будто вот-вот вырвется. Наверное, я насмотрелась голливудских фильмов: там, что бы ни случилось, в конце, когда раскрывают дело, герой и героиня непременно обнимаются. Ну и подумала: вдруг дверь полицейской мащины откроется – и Сянмин бросится мне навстречу… Я вышла из «Хупаньлоу», стояла на ступенях и ждала Сянмина. Ждала, что он подойдет, обнимет меня, скажет, что все закончилось, что кошмар остался позади. Полицейская машина остановилась, люди выходили один за другим, я всматривалась в каждого, но его среди них не было. И тогда я вернулась. Вернулась сюда, на место, где испытала столько боли. Смотрела на Озеро слез, думала о той птице, погибшей ради любви, думала о человеке, оставившем мне столько болезненных воспоминаний… – С каждой фразой по ее лицу катились слезы. – Человек – странное создание, правда? Боится боли, но, когда боль становится невыносимой, доходит до предела, вдруг цепляется за нее, словно не может отпустить… Смерть от инфразвука мучительная, Ли Цзялян не мог этого не знать, тем не менее все равно выбрал этот способ, хотя понимал, что погибнет вместе со всеми. Значит, для него было нечто еще более страшное, что-то, что он носил в себе много, много лет… Ты скажи, – она обернулась, и голос ее дрогнул, – у боли бывает срок?

Хуянь Юнь промолчал.

Ты скажи… у боли бывает срок?

Глава 10

1977

Вы, читающие эти строки, вы еще среди живых; но я, написавший их, уже давно отошел в область теней. Ибо, истинно, странные события произойдут, и много тайных дел разоблачится, и века уйдут за веками, прежде чем эти записи будут найдены людьми. И когда они будут найдены, одни им не поверят, другие усомнятся и весьма немногие погрузятся в размышление над буквами, которые я вырезаю на этих таблицах железным резцом[69].

Эдгар Аллан По, «Тень»

– Цзялян!

– Ли Цзялян!

Голос Уюньцигэ срывался, каждое слово, вырванное из горла, хрипело, но в бешеном вое белой метели ее крики тонули, как капли в бушующем море, мгновенно исчезая без следа.

Это был один из ноябрьских дней 1977 года.

Под вечер степь внезапно накрыла буря, метель взвилась безо всяких примет. Ли Цзялян подобрал несколько сухих лепешек коровьего навоза, завернул их в полы овчинной шубы и занес в дом, бросил в очаг, поставил сверху железный котелок с водой, закинул туда вяленое мясо, пригоршню пшена и ложку бараньего жира, развел огонь и, медленно помешивая медной ложкой, прислушивался к тихому бульканью. Тут снаружи прогрохотало, будто обрушилось небо. Он глянул сквозь пластиковую пленку, натянутую на деревянную раму окна: мир заволокло мутной пеленой, словно кто-то развернул тысячи белых знамен.

Пока Цзялян смотрел, застыв, в дом ворвался Лэй Канмэй, сплюнул на пол и выругался:

– Вот черт, ни с того ни с сего поднялся ураган!

Канмэй втянул носом воздух, и лицо его сразу расплылось в довольной улыбке.

– Ха, сегодня будет баранья похлебка!

– Ну как, все устроилось? – спросил Цзялян, и под нависшими густыми бровями взгляд его потяжелел.

Товарищ присел у очага, потирая руки у огня.

– А сам как думаешь? Целая толпа окружила начальника – кто рыдает, кто умоляет, кто чуть ли не на коленях ползает, а я один стою прямо. Начальник с каменным лицом заявляет, что вопрос о том, могут ли дети «землевладельцев, зажиточных крестьян, контрреволюционеров, преступников и правых элементов»[70] сдавать экзамены, сверху еще не решен, надо ждать.

Ли Цзялян нахмурился.

– Вот тут я и вспыхнул! – продолжил Канмэй. – Я вытащил «Жэньминь Жибао»[71] за двадцать первое октября, шмякнул перед ним на стол и говорю: «Вот, читайте – передовица “Успешный набор студентов в университеты – залог будущего всего народа!” Это решение ЦК! Вы против линии партии, что ли?» Ха, ты бы видел его рожу, будто трактор по солончакам проехал! Остальные загалдели, обступили начальника – такой шум поднялся. Тогда он снял печать с пояса, бухнул на стол и рявкнул: «Да я гляжу, вы и впрямь чего-то стоите!» – хлопнул дверью и вышел. А мы набросились на печать как стая собак на кость. Я с размаху пнул кого-то в зад, прорвался и успел штамп поставить на две бумаги – твою и свою!

Ли Цзялян вглядывался в пляшущие языки пламени.

– А ведь начальник, по сути, неплохой человек, – тихо сказал он.

– Ты что, издеваешься? Если он хороший, тогда плохим я становлюсь, что ли? – взъярился Лэй Канмэй.

Цзялян едва улыбнулся и промолчал.

Огонь шипел и трещал, облизывая котел, – и вдруг в доме стало очень тихо, только рама дрожала от порывов ветра, готовая вот-вот лопнуть.

– Лао Ли, ты чего такой мрачный? – спросил Канмэй.

Им обоим было чуть за двадцать, но Ли Цзялян казался куда старше.

– Ничего, – сказал он глухо. – На экзамен я, пожалуй, не пойду.

– Что?! – Лэй Канмэй уставился в изумлении, и лицо его стало серьезным. – Лао Ли, это ж не шутки. Среди молодых в общине ты самый читающий, самый толковый, неужели хочешь всю жизнь гнить в этой всеми забытой дыре?

Тот глядел в никуда.

– Ну скажи хоть слово! Все мечтают выбраться, а ты сомневаешься! Теперь ведь родословная не помеха, чего бояться?

Ли Цзялян долго не произносил ни слова, потом вздохнул и сказал:

– Я просто… разочаровался.

– То есть? – не понял Лэй Канмэй.

– За эти десять лет я, кажется, повидал все самое гнусное, что есть в людях… Да, деревня Хулинцзы глухая, нищая, полузаброшенная, но здесь нет места той подлости, лицемерию и глупости, что калечит людей. С самого приезда сюда думал – вот он, настоящий островок покоя.

Канмэй помолчал немного и ответил:

– Все понимаю, но Дэн Сяопин[72] вернулся – у страны снова есть надежда! Да я сам хоть и кажусь бездельником, балагуром, а ведь раньше двенадцати не ложусь, читаю древние трактаты по медицине, которые сам же и стащил из уездной библиотеки, – все мечтаю сохранить хоть крупицу того, что оставили предки.

– Думаешь, если китайская медицина возродится, мошенники перестанут наживаться на чужом горе?