Без шансов уцелеть - Юнь Хуянь

Я столько исторических книг перечитал и знаешь, что понял? На протяжении многих веков и многих династий повторяется одна закономерность: как ни крути, то, что приходит на смену, и то, что сменяется, – по сути одно и то же…

От этих слов Лэй Канмэя пробрал холодок, он машинально запахнул воротник поплотнее.

Голос Ли Цзяляна звучал глухо:

– Стоило только объявить о возвращении экзаменов – все обезумели от радости. А я не рад. Все гадаю: ну сдам, ну поступлю, ну уеду отсюда – и что дальше? А вдруг все повторится – опять будем плясать танцы верности[73], только под другими лозунгами? Лишь подумаю об этом, и меня прошибает холодный пот…

– Лао Ли, ты слишком усложняешь, – сказал Лэй Канмэй. – Так жить нельзя. Я поглупее тебя буду, не смотрю настолько далеко, но все же уверен в одном: в каких бы условиях мы ни жили, надо что-то делать. Для себя и для страны, которую изуродовали беды.

Ли Цзялян тяжело вздохнул.

– Вот потому я и сказал, что разочаровался.

Два товарища смотрели, как над котлом поднимается пар, каждый думал о своем, и вдруг снаружи грянул страшный, оглушительный грохот!

Лэй Канмэй вскочил, откинул ватную занавеску, бросился на выход, распахнул дверь – и его сразу ударил в грудь ураганный порыв. Дыхание перехватило; он прищурился, рассмотрел что-то и закричал:

– Лао Ли! Быстро сюда! Загон рухнул! Лошади сбежали!

Ли Цзялян выскочил наружу, подбежал к рухнувшему загону, схватил с земли аркан, метнул его, и петля, свистнув, накинулась на шею гнедого коня. Тот даже не успел взбрыкнуть, как Ли Цзялян вскочил в седло и дернул удила. Конь заржал, взвился на дыбы, крутанулся несколько раз, фыркнул, но подчинился.

– Я перехвачу табун! – крикнул Цзялян через вой ветра.

Канмэй хотел остановить его, но вьюга заглушала слова, слышался только стук копыт, только вскоре и он исчез.

Охваченный беспокойством, он вернулся в дом и стал ждать. Каждая минута тянулась, как целый год…

Неизвестно, сколько прошло времени, но суп в котле уже выкипел, а Ли Цзялян все не возвращался. Лэй Канмэй не выдержал – хоть в седле держался плохо, все же решил отправиться на поиски друга. Он схватил кнут, уже было шагнул к выходу, но тут кто-то грохнул дверью и ворвался в дом, налетев прямо на него. Это была Уюньцигэ – в солдатской шапке-ушанке, как у Лэй Фэна[74], желтоватой шубе с серебристой оторочкой и войлочных сапогах. Красивое лицо пылало, а на бровях блестел иней.

– Где Цзялян? – спросила она, оглядев пустой дом. – Метет так, что света не видно. Я испугалась, что у вас нет еды, принесла лапшу… А что с загоном?

– Лошади разбежались, Цзялян погнался за табуном, – ответил Канмэй.

Не успел он договорить, как Уюньцигэ уже развернулась, вскочила на коня и исчезла в белом безумии метели.

– Цзялян! Ли Цзялян!

Ответом ей были лишь белые клинки ветра, режущие щеки. Уюньцигэ кричала и плакала, боль обжигала кожу, но сердце болело сильнее, ведь она знала, что в такой буре даже в десяти ватниках не продержаться и получаса – обернешься льдом, даже чудо не спасет.

Снег валил, ветер хлестал. Уюньцигэ казалось, что она металась в гигантской белой яме, из которой нет выхода; девушка пустила коня наугад, мчалась вслепую, и вдруг впереди земля вздулась и засверкала белым светом. Она подъехала ближе и оцепенела: десятки лошадей вмерзли в Озеро слез, их тела громоздились у берега, слившись в один гигантский ледяной холм.

Сердце ее рухнуло: и Цзялян, наверное, уже… Белая буря свистнула и пронзила ей лоб, ледяная игла вонзилась в кожу и пробралась до самого мозга. Уюньцигэ обмякла, едва не свалившись с седла.

Озеро слез… вот оно. Здесь, именно здесь в тот летний вечер они вместе вели коней, долго шли плечом к плечу, молча, и вдруг заговорили о старой легенде.

– Не знаю, сколько уже существует эта легенда, – сказала Уюньцигэ. – Я совсем маленькой была, помню, ээж[75] рассказывала, что вода в этом озере раньше была сладкой, но однажды мимо пролетали две птицы: одна выбилась из сил, упала в озеро и утонула, а вторая три дня кружила над водой и кричала от тоски, пока тоже не рухнула. И в тот самый миг, когда она упала, раздался всплеск и блеснула серебряная вспышка. С тех пор вода в озере стала горько-соленой, пить ее больше нельзя, ведь в ней – птичьи слезы…

Когда Уюньцигэ рассказывала, она так забавно взмахнула руками, что Ли Цзялян не удержался и рассмеялся.

– Чего смеешься? Не веришь? – спросила Уюньцигэ, склонив голову набок.

Цзялян, улыбаясь, отнекивался.

– Нет-нет. Просто подумал, что в этом озере наверняка полно соли, щелочи и селитры.

Уюньцигэ не поняла, о чем он, и надула губы.

– Знаю я, ты ведь смотришь на меня свысока, даже мои истории тебе неинтересны. Ты умеешь петь, танцевать, читать стихи, играешь на аккордеоне, на лошади сидишь лучше любого всадника в степи, книг прочел – не счесть. Все ребята к тебе прислушиваются, девушки вокруг так и вьются. Какое тебе до меня дело…

Глаза ее заблестели от слез.

– Да что ты такое говоришь! – сказал Ли Цзялян, вытирая ей слезы и тихо добавил: – На самом деле большинство смотрит свысока на меня.

Уюньцигэ подняла голову, удивленно глядя на него.

– Не веришь? – грустно усмехнулся он. – Правда, не вру. У нас там, в городе, неважно, умеешь ли ты петь и танцевать, ведь я – сын капиталиста, самый низший, самый презренный человек…

Он замолчал, лицо его помрачнело.

Закат заливал озеро тусклым светом, волны звонко бились о берег, рассыпаясь золотом.

– У нас не так, – сказала Уюньцигэ, глядя на него, глаза ее по-прежнему блестели. – В степи все просто: если умеешь ездить верхом, отважно сражаешься, поешь от души, если умен и добр – ты герой, и в любой юрте тебе нальют свежего кобыльего молока.

– Знаю. – Ли Цзялян смотрел на нее с нежностью. – Потому-то я не могу расстаться со степью… и здешними людьми.

На щеках Уюньцигэ вспыхнул румянец, и Ли Цзялян, завороженный, не удержался и мягко притянул ее к себе…

С того мгновения она решила: пусть даже придется страдать, голодать, пусть жизнь обернется мукой – она все переживет рядом с ним.

А теперь, когда он погиб, – ей незачем жить дальше…

Конь, почуяв отчаяние и бессилие всадницы, двинулся вперед, подставляя круп ветру и уклоняясь от снежных порывов. Цокая мерно и гулко, животное вышло к подветренной стороне холма – там, у желтых камней, что-то лежало.