Без шансов уцелеть - Юнь Хуянь

«Надень перчатки, достать устройство, спрятанное в подпотолочном пространстве, и выброси его в Озеро слез. Запомни: ни в коем случае не заходи в караоке-комнату. Нужно, чтобы все были убеждены, будто комната закрыта изнутри».

Я в ужасе спросила, что он задумал, а старик только улыбнулся: «Перед мощью компании “Цзяньи” я ничтожен, но не могу поступить иначе… В последнее время я постоянно вижу твою маму – как она скачет по степи во весь опор. Ее образ сверкает перед глазами и не исчезает… В моем возрасте самое страшное – носить в сердце боль, от которой уже не избавиться, а значит, пора уходить…»

Когда мы прощались, он вдруг спросил, могу ли я простить его от имени мамы, а в глазах стояла детская мольба, совсем как у маленького ребенка. Мне хотелось броситься в объятия Цзяляня и разрыдаться, ведь я сирота, мама подобрала меня у дверей больницы, после ее смерти у меня никого не осталось. Тогда, в ту минуту, этот жалкий старик казался мне единственным родным человеком на свете. Но я пересилила порыв, покачала головой и выдавила: «Я-то прощаю… но разве это облегчит мамину предсмертную боль?»

Я видела, как он потух, и потом тысячу раз жалела, что не сказала: «Мама не держала на тебя зла… никогда…»

Это я… Это я втянула Дашаня в эту историю.

В ту ночь я знала, что в «Хупаньлоу» что-то произойдет. Меня разрывало беспокойство, я не находила себе места в больнице. Уже к концу дежурства у одной роженицы открылось кровотечение, мы боролись до ночи, закончили поздно, и, когда я вышла, последний автобус давно уехал. Я гадала: может, судьба сама не пускает меня в «Хупаньлоу»? Однако все равно всматривалась вдаль, выглядывая, не появится ли попутка.

Я не могла успокоиться, думая о Ли Цзяляне.

И тут подъехал Чжан Дашань, предложил подвезти до Хулинцзы. Мы ехали по степи, ветер гудел, бил в окна, машина дрожала, и я подумала: «Если бы ветер и меня изорвал в клочья, я бы не возражала». Вдруг Чжан Дашань резко ударил по тормозам, мы едва не врезались в ту женщину в белом. Она стояла посреди дороги, вся в крови, в моей голове инстинктивно промелькнула мысль: «В “Хупаньлоу” случилась беда», и я велела Дашаню ехать туда.

Увидев темную гостиницу без единого огня, обеспокоенный Чжан Дашань сразу вызвал полицию, а у меня сердце колотилось, ведь я не успела утопить то чертово устройство. Что же делать?! Кто знал, что Чжан Дашань, не дождавшись полицейских, схватит гаечный ключ и ворвется внутрь… Он так долго не выходил, я с замиранием сердца зашла внутрь и увидела его: Дашань стоял в коридоре, будто пригвозденный к месту, в руке зажат ключ – весь в крови, а у ног кто-то лежал… Дверь караоке-комнаты открыта настежь, я заглянула внутрь и обомлела… Повсюду трупы! Ли Цзялян лежал с изрезанным животом, тело давно остыло.

Дашань трясся, твердил: «Это случайно… я не хотел… Тех в комнате убил не я… Я не хочу снова в тюрьму… не хочу!» А у меня в голове все звучали слова Ли Цзяляна: «Ни в коем случае не заходи в караоке-комнату Нужно, чтобы все были убеждены, будто комната закрыта изнутри».

Увидев на столике зеркало пяти элементов, я поняла его замысел.

И тогда я подумала: в ночную смену в местном участке обычно дежурит один полицейский и один помощник, и при получении вызова на место, скорее всего, приедет только один полицейский. Если получится отвлечь внимание, план с закрытой комнатой можно будет довести до конца – ведь это было последнее желание Ли Цзяляна, единственный способ уничтожить компанию «Цзяньи» и освободить людей от лжи!

Я вытерла кровь в коридоре, мы с Дашанем перетащили убитого им мужчину в караоке-комнату, разбили ему затылок пепельницей, чтобы скрыть следы гаечного ключа и создать видимость, якобы убийство случилось в караоке-комнате, затем перенесли в крохотную аппаратную один из трупов – выбрали самую худую и маленькую жертву, – чтобы отвлечь внимание полиции. Я велела Дашаню спрятаться за диваном у западной стены. По моему плану, когда полицейский войдет и заглянет в аппаратную, Дашань сможет выбраться из своего укрытия и незаметно уйти.

Когда я уже выходила, Дашань шепнул из темноты: «Шаолин, если что-то пойдет не так, свали все на меня. Скажи, это я заставил тебя!»

У меня сердце екнуло. Я покачала головой и сказала: «Никогда так с тобой не поступлю. Просто… жди меня».

Выйдя, я услышала, как он запер дверь.

Времени было слишком мало, я не успела избавиться от того устройства, только завернула гаечный ключ и телефон Ли Цзяляна в тряпку, которой вытирала кровь, и бросила в Озеро слез, а потом села в «Цзиньбэй» и стала ждать полицию. Слезы сами потекли, когда подумала о том, насколько мучительно умер Ли Цзялян…

Через несколько дней ко мне пришел Дашань, но внутрь не зашел, так и остался стоять в дверях. Долго молчал, все смотрел на меня и, наконец, тихо спросил: «Ты ведь заранее знала, что в “Хупаньлоу” что-то произойдет?»

Я не понимала, каким образом он догадался. Дашань… мы ведь выросли вместе, я знаю его как облупленного – он только кажется простаком, а на самом деле очень сообразительный, проницательный, ничто от него не утаишь. Я видела по его глазам: он ждал, чтобы я покачала головой, соврала. Но я не стала, решила, что хватит лжи, просто опустила голову и выложила все, даже про то устройство, которое не успела выбросить…

Дашань слушал молча, потом развернулся и медленно ушел. Я смотрела ему вслед, и у меня разрывалось сердце. Мне так хотелось, чтобы он накричал на меня за то, что я использовала его и втянула в крупное дело об убийстве, ведь если правда вскроется, ему грозит тюрьма или даже смертная казнь. Однако он этого не сделал. Просто ушел, направился к степи, волоча за собой длинную, изломанную тень, и в его отдаляющемся силуэте было что-то от раненого медведя.

Вскоре я узнала, что Дашань помолвился со второй дочерью старика Ци с восточной окраины. Подумала, что он, должно быть, возненавидел меня.

Вчера случайно села к нему в микроавтобус и услышала от него слова, от которых сжалось сердце.

Старики любят повторять: ночь пройдет, и наступит рассвет. В этих словах есть надежда, но я-то знаю, что это не про меня… Помнишь свою мать? Она ведь целую жизнь так и ждала одного человека. Вся деревня считала ее сумасшедшей,