Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

глаза и вижу чету Элдриджей в их машине; они держат голубой сверток по имени Николас, ставший Брайаном. Мистер Элдридж крепче сжимает руль; он все еще не остыл от злости из-за того, что пришлось отдать лишних десять фунтов на похороны какой-то шалавы. Тут их маленький мир вдруг пронзает мой нутряной вопль, от него дрожат стекла машины, маленький Николас-Брайан начинает плакать, его родители, выпучив глаза, набрасываются друг на друга с упреками. Миссис Элдридж слегка дрожит, прижимает к груди Николаса-Брайана, а мистер Элдридж жмет на газ, чтобы побыстрее уехать из Хэрроуфорда с его бешеными шмарами.

* * *

Новая волна боли. Накладывается на первую, потом на вторую. Меня трясет от страха, от холода, идущего от линолеума и проникающего сквозь шершавое серое платье, от стыда. От моего собственного стыда, стыда матери, доктора Ланкастера, его секретарши, миссис Уайтхолл, пассажиров автобуса, людей на похоронах Норы, лягушки, которой ввели мою мочу… Из меня наружу рвется всеобщий стыд. Мои крики отражаются от стен. Я снова слышу голос медсестры:

– Кончай это. Подпиши, и дело с концом. Пока заведующая не вернулась.

Я отрицательно качаю головой.

Этель, ее муж, священник, палка, мертвые глаза в прачечной, окровавленные простыни в баках, окровавленная простыня, в которую завернута Глория Брауни. Багровая пульсирующая рука в гробу, похороненная вместе с Норой-Сарой Тейлор.

Стыд, позор.

Глубокое, круглое нечто, накатывающее издалека.

– Мне так плохо… Очень больно.

– Просто подпиши, – она наклоняется и читает табличку с моим именем, – Мэрилин.

Мистер Уайтхолл, шампанское. Я отказываюсь.

Внезапно дверь распахивается, и в зал снова входят сестра Чэпмен и заведующая.

– Уговорила? – спрашивает заведующая.

Медсестра отрицательно качает головой.

– Хорошо, можешь идти. Я сама разберусь.

Медсестра направляется к выходу, бросив на меня взгляд, словно говорящий «я тебя предупреждала», и уходит.

Сестра Чэпмен натягивает гладкие белые перчатки, берет с подноса один из пузырьков, читает этикетку, встряхивает, выливает содержимое в маленькую миску из нержавеющей стали. То же самое проделывает с другим пузырьком, мешает смесь стеклянной палочкой.

– Схватки, – поучает заведующая, – возобновятся в любую минуту. Тебе будет больнее, чем прежде. – Она указывает на стойку, у которой сестра Чэпмен втягивает жидкость из миски в шприц. – У нас есть очень эффективное обезболивающее средство, которое я введу тебе сразу же, как только ты подпишешь этот документ. – Она быстро стучит указательным пальцем по бумаге.

Я трясу головой, но тут снова налетает боль. Заведующая права – мне еще больнее, чем прежде.

* * *

– Ладно, – чеканит заведующая, проверив мою подпись. – Мэрилин Дженевив Поллард. Можешь сделать ей укол.

Сестра Чэпмен держит шприц иглой кверху и несколько раз щелкает по нему.

– На кровать! – командует она. Я хмурюсь, она рычит: – Укол делают лежа, чтобы препарат как следует подействовал. Иначе боль не прекратится.

Я сажусь на кровать.

– Ложись!

Кое-как я умудряюсь изогнуть туловище и лечь.

Под наблюдением заведующей сестра Чэпмен давит на педаль, поднимая кровать. Я держусь за края постели. Вжик-вжик-вжик.

Взгляд на пол – если я начну извиваться, закричу или хотя бы вздохну, то скачусь с кровати, как мешок картошки.

– Не шевелись!

В этот момент меня пристегивают ремнями. Заведующая и сестра Чэпмен действуют быстро, пока я еще пялюсь на пол. Ремни фиксируют мои запястья, вторая пара ремней – руки выше локтей.

– Что вы делаете?

– Лежи тихо, – говорит сестра Чэпмен, – если хочешь, чтобы средство подействовало.

Я подчиняюсь. Лишь бы боль прекратилась.

Трусиха.

Сестра Чэпмен накладывает на мое туловище длинный ремень, продевает его в большую пряжку и затягивает – прямо над животом. Они хватают меня за ногу каждая, вдевают их в стремена и закрепляют лодыжки ремнями.

Затем сестра берет шприц, еще раз встряхивает его и щелкает по нему средним пальцем.

Я проиграла.

Ощущение чего-то глубокого и круглого вновь подминает меня под себя.

Сестра Чэпмен вонзает кончик иглы мне в предплечье и быстро надавливает на поршень.

Элеонора

1973 год

– Мэрилин Поллард, говорите? – Ланкастер покачал головой. – Что-то не припоминаю. Надо спросить Тину. Она помнит всех наших пациенток и все о них знает.

Доктор опять нажал на зеленую кнопку селектора и спросил у секретарши насчет Мэрилин. Элеонора встала и направилась к стене, украшенной различными свидетельствами и фотографиями доктора Ланкастера. Однако не успела она сделать и одного шага, как Тина уверенно сообщила:

– Нет, доктор, пациентки с такими именем и фамилией у нас не было. По крайней мере, за то время, пока я здесь работаю.

Прервав слова благодарности доктора Ланкастера, Элеонора вскинула руку и твердо сказала:

– Мы не можем полагаться на чью-то память. Пусть проверит записи.

– Извините, Тина, – скривившись, передал Ланкастер, – но это… э-э… довольно важно. Не могли бы вы проверить учетные записи?

Даже с расстояния в десять шагов от селектора Элеонора услышала, как Тина втянула воздух через нос, прежде чем ответить:

– Хорошо, доктор.

Пока они ждали, детектив прочитала все дипломы: комбинированная степень бакалавра медицины и хирургии от 1946 года, свидетельство о приеме в австралийский совет Королевской коллегии акушеров и гинекологов в 1955 году, звание адъюнкт-профессора акушерства и гинекологии, присвоенное Мельбурнским университетом за «выдающиеся инновации и лидерство» в 1967 году. Остальную часть стены занимали фото в рамках улыбающихся семей с младенцами.

Она вернулась к своему креслу.

– Пока Тина ищет, вашу память, возможно, освежит следующая информация: Мэрилин Поллард находилась в Хэрроуфорд-Холле в тысяча девятьсот шестьдесят первом году, так что вы, вероятно, помогали ей во время родов.

Врач опять почесал за ухом.

– Знаете ли, мне не очень приятно об этом вспоминать, но помните, что я говорил насчет несколько старомодных методов Дениз?

Элеонора почувствовала, что после ряда осторожных и выверенных ответов доктор Ланкастер, похоже, решил выложить кое-какие важные сведения.

– Продолжайте.

– Вопреки моим частым и, я бы сказал, настоятельным рекомендациям, она предпочитала так называемые сумеречные роды.

Ожье, до сих пор исправно «слушавший и учившийся», не утерпел и спросил:

– Сумеречные? То есть до вечернего чая?

Ланкастер, похоже, забывший о присутствии стажера, быстро взглянул на него.

– Нет, речь идет о состоянии организма и сознания роженицы на момент родов.

– Прошу вас объяснить подробнее, доктор, – попросила Элеонора.

Ланкастер, поджав губы, продолжил:

– Когда у девушки из Хэрроуфорда начинались предродовые схватки, ей делали укол – смесь морфия, чтобы остановить боль, и скополамина, чтобы пациентка впала в полубессознательное состояние и не запомнила процесс родов.

– Их накачивали наркотиками? – немедленно спросила Элеонора.

– Процедура не столь ужасна, как это звучит. – Ланкастер примирительно выставил руку. – Многим женщинам дают препараты, облегчающие деторождение, и эта смесь очень близка