Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

Надо поспать.

Миссис Элдридж прижимает к груди два голубых свертка, а мистер Элдридж пожертвовал на похороны Глории двадцать фунтов, ведь она родила двух мальчиков. Как вы щедры, мистер Элдридж…

Элеонора

1973 год

– Плохие новости насчет Мэрилин Поллард, босс.

Элеонора оторвалась от записей, которые перебирала, но одного взгляда на лицо Ожье было достаточно, чтобы понять, что он сейчас скажет.

– Она мертва, я угадала?

– Да, но…

– Коттер мне шею свернет. Я не выполнила его указание, а теперь убита еще одна подозреваемая.

Ожье затряс головой.

– Нет, ее не убили, босс. Она погибла много лет назад.

– О боже, еще хуже… Реально дохлый номер. Коттер живьем сдерет с меня шкуру. Когда она умерла?

– Вам не понравится, босс.

– Не тяните кота за хвост.

– В шестьдесят первом году, но…

Элеонора выпрямилась на стуле.

– Значит, вскоре после рождения ребенка. Если она принимала таблетки, которые раздавали в Хэрроуфорде, и мы сможем доказать, что она заболела…

Ожье быстро покачал головой.

– Ее сбил грузовик. Снес знак «стоп» и задавил ее на месте. Без шансов.

Элеонора даже немного обиделась.

– Может быть, из-за приема медикаментов ее одолевала сонливость… – произнесла она упавшим голосом. Оба понимали, что гипотеза никуда не годится.

– Босс, дело даже не в том, как она погибла. Дело в том, когда. – Стажер замолчал, глядя в записи, хотя явно все помнил наизусть.

– В чем дело, Ожье? Когда она погибла? И почему это важно?

– Э-э… как я и сказал, в шестьдесят первом году. Вот только ребенок родился в ноябре, а Мэрилин Дженевив Поллард погибла в июне – за пять месяцев до его рождения.

Джейн

1961 год

Голос. Женский. Твердый. Громкий.

– Ты проснулась, Мэрилин?

Да. Нет.

Вялый, обвисший живот. Пустой.

Ребенок исчез.

Есть только дыра.

Открыть глаза.

– Где мой ребенок?

Никакого ответа.

Я понимаю, что не открыла рта. У меня как будто зашиты губы. Как у мамы. Давным-давно.

Сестра Чэпмен держит гигиеническую прокладку. У нее на руках по-прежнему гладкие белые перчатки.

– Поменяй прокладку. – Она указывает на ведро рядом с кроватью. – Испачканную бросишь туда.

Я делаю еще одну попытку. Рот не открывается. Хочу сказать: «Где ребенок?» – но наружу выползает только бессвязный стон. Что случилось с моим языком?

Пытаюсь опять. Пробую произнести «где» одними губами, в уме выстраиваю слова в цепочку, чтобы их выговорить. Пробую кричать, чтобы она меня услышала и не смогла не обратить внимания. Однако слова заклинивает, словно ржавые ножницы: «Г-г-г?»

Сестра подходит к двери.

Я повторяю еще раз:

– Где ребенок?

Она запирает дверь за собой.

Почему мне не отдали ребенка? Я должна вручить его мистеру Уайтхоллу. Только чтобы нагнать на него страху. Далекая, неведомая часть моей сущности, остававшаяся вне досягаемости всего пару часов назад, теперь прибыла и приземлилась с мягким, сочным стуком. Это мой ребенок, мой, мой, мой. Я люблю его.

Я кладу руку на вялый, обвисший живот. Ощущаю в животе небольшую дырку. Она так мала, что ее невозможно увидеть даже через увеличительное стекло.

Но она существует.

Спать.

Просыпаюсь.

Дыра стала больше. Что-то не в порядке.

Спать.

Просыпаюсь и быстро открываю глаза. Я же подписала формуляр!

Моего ребенка забрали.

Откидываю простыни. Красное густое желе повсюду. Первая «кровавая Мэри» с тех пор, как я стала шалавой.

Поменять прокладку.

Дыра стала еще больше. Наверное, через нее и вынули ребенка. Но почему она увеличивается? Непрерывно растет, становится все больше и больше… Я подписала формуляр. Я подписала чертов формуляр.

Дыру невозможно зашить. Мамина швейная машинка сломана, миллионы блестящих хромированных деталек медленно разлетаются в стороны.

Не кричи, не зови, не вой, не хнычь, не рыдай, не оставляй кровавых полос на стене. Иначе окажешься завернутой в окровавленную простыню. Не успеешь опомниться, как твои мертвые глаза увидят Макса, роющего новую могилу, потом комки земли будут бросать лопатами тебе на лицо, а мистер Уайтхолл опять пропитает тебя и твое платье шампанским. И так без конца. Аминь.

Я снова складываю в уме слова. Отправляю их на язык. «Верните мне ребенка». На этот раз слова не застревают. Я тренируюсь произносить их к приходу сестры Чэпмен. Отрабатываю фразу, пока она не становится гладкой, словно намазанная маслом. И спокойной. «Верните мне ребенка». Я не Глория Брауни, поэтому добавляю еще одно слово: «Верните мне ребенка, пожалуйста».

Дверь. Это сестра Чэпмен.

– Верните мне ребенка, пожалуйста.

Она расправляет плечи. Кашляет. Складывает губы вместе, отчего они напоминают маленькую подушечку для булавок. Фыркает.

– Твой ребенок…

Смотрит на меня, выпячивает нижнюю губу, качает головой. Медленно качает – три раза.

– Он…

Закрывает рот. Снова открывает, и из него вываливается большая жирная белая гусеница.

– …умер.

Элеонора

1973 год

– О чем вы, черт побери? Мэрилин Поллард не могла умереть еще до родов. Это не просто оплошность при ведении записей, Ожье, а кое-что похуже!

Констебль ткнул ручкой в открытый блокнот.

– Нет, босс. Мэрилин Дженевив Поллард определенно погибла в автокатастрофе двенадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Она похоронена на кладбище примерно в ста километрах отсюда, на окраине Гамильтона.

– Вы, очевидно, перепутали дату, – взвилась Элеонора. – Мэрилин наверняка погибла в тысяча девятьсот шестьдесят втором году или десятью годами позже, в семьдесят первом.

– Поверьте, босс, я переспросил три раза.

– Значит, это не та Мэрилин Поллард.

Ожье покачал головой.

– Я сказал им, что ее подозревают в причастности к двум убийствам и осквернению могилы. Они прочесали записи штата Виктория за все годы и проверили сведения из других штатов, а также учетные данные департамента иммиграции, на тот случай если она покинула страну. Вот почему они так долго не откликались, хотя, на мой взгляд, сработали очень даже оперативно. – Стажер поморщился. – Извините, босс, мне ведь не положено думать… Как бы то ни было, в Австралии проживала одна-единственная Мэрилин Дженевив Поллард. По крайней мере, с того времени, когда начали вести учет.

– А конкретнее? – Элеонора все еще не могла сдержать раздражение.

– С тысяча восемьсот пятьдесят третьего года, босс. Так что вряд ли она…

– Да. Спасибо, констебль.

Детектив потерла лоб. Что, черт возьми, творилось в Хэрроуфорде? Шестьсот детских трупов, два убийства – и ко всему прочему женщина, умудрившаяся родить ребенка после смерти? А Коттер еще говорил, что дело простое как дважды два…

* * *

Элеонора и Ожье явились в приемную доктора Ланкастера с ордером только через два дня.