Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

– Джейн! – громко окликнула ее Элеонора.

Она открыла глаза.

– Ответьте на последний вопрос. Вы уверены, что не имели секса ни с кем другим перед тем, как забеременели?

– Я уже говорила много раз, – промямлила Джейн. – Только с Уайтхоллом.

Поднявшись, Элеонора кивнула охранникам. Один из них помог встать пациентке, другой проводил Элеонору к выходу. Пока она шла за ним по коридору, в голове вихрем крутились мысли.

Если Джейн не могла вспомнить, как занималась сексом с кем-то еще, значит, и в тот раз ее опоили. Близостью к жертве нередко пользуются не только убийцы, но и насильники. А значит, кто-то неизвестный с большой вероятностью злоупотребил доверием Джейн в своих низменных интересах.

Элеонора не могла оставить Джейн гнить в этой преисподней. Тем более что была уверена: кто-то действительно напоил и изнасиловал Джейн в 1961 году.

Элеонора впервые почувствовала жуткую личную вину как офицер полиции. Это она нашла и арестовала Джейн, из-за чего та попала в поле зрения Коттера. Тот нажал на нее и выдавил признание, Хьюсон подписал заключение и отправил ее в приют для умалишенных, но ответственной за этот исход Элеонора в равной степени считала себя.

Жить с таким камнем на душе не представлялось возможным.

Джейн

1973 год

Я говорю ей и охраннику, что, возможно, кое-что сообщила неправильно. Она кивает.

– Хорошо. Молодец. Что именно неправильно?

– Для начала – история с Уайтхоллом. Но что именно не так, я пока не знаю.

Женщина пишет, потом говорит:

– Продолжайте.

– И с Глорией Брауни.

– А с ней что не так?

– Я ее видела. Сегодня утром.

Женщина открывает папку и читает.

– Вы видели Глорию Брауни; кого, по вашим же словам, убили? Разве вы не сказали сегодня полиции, что ее вообще не существовало?

Я смотрю на охранника. Тот едва заметно шевелит бровями. Непонятно, то ли он извиняется, то ли напоминает, что здесь слышат каждое твое слово и передают наверх.

Я киваю.

– Продолжайте.

Боже, у нее как будто нет других слов, кроме «продолжайте», «хорошо» и «молодец»…

Я рассказываю, как во время завтрака у меня перехватило дыхание от стука металлических тарелок и ложек (ножи и вилки здесь, конечно, не положены), насколько этот звук напомнил мне Хэрроуфорд, и я боялась на кого-то взглянуть; как мне были противны стоны, сутолока, одинаковые робы, однообразная еда и мертвые глаза; с какой опаской я прикрывала дыру в животе, чтобы к ней никто не прикасался и не начал совать в нее руки и ложки, смеяться…

– Хорошо-хорошо, расскажите мне о несуществующей Глории.

Я напоминаю, что как раз об этом и рассказываю. Женщина нетерпеливо щелкает авторучкой.

– Я увидела ее за пустым столом.

– Кого?

– Нэнси Томпсон.

Я до этого не знала, что ее настоящее имя – Нэнси Томпсон. Она сидела за столом на другом конце столовой, наклонившись над миской, черпала ложкой кашу и отправляла ее в рот одной рукой, а в другой держала какой-то предмет. Сжимала его так, что покраснели костяшки пальцев.

Сначала мне показалось, что меня после утреннего укола подводит зрение, однако укол начинает действовать только после завтрака, так что я ни черта не поняла. Взяла свою миску каши и, как всегда, бочком прошла вдоль стены столовой, чтобы на меня никто случайно не налетел и не обнаружил дыру. Села за два стола от Нэнси и посмотрела на нее. Мне показалось, что я увидела Глорию Брауни.

– То есть вы подумали, что видите мертвую или несуществующую Глорию?

Заняв свое место, я сразу поняла, что это не Глория. Эта девушка была намного старше; из полысевшей головы торчат клочки седых волос, а морщины на лице так глубоки, словно их вырезали ножом. Глаза крохотные, ввалившиеся, уголки губ опущены, словно их много лет тянули книзу крючьями.

К тому же Глория умерла. Еще двенадцать лет назад. Как и ребенок мистера Уайтхолла. Дыра вдруг опять запылала огнем. Как так получилось, что дети Глории выжили, а мой ребенок умер? И хотя за столом сидела не мертвая Глория, эта девушка сильно ее напоминала. Когда она вышла из столовой, я, вместо того чтобы вернуться к себе, пошла за ней. По коридору разгуливали пациентки, возвращавшиеся в свои комнаты. Охранники не знают нас в лицо и кто где живет, поэтому мне было нетрудно пройти за ней по коридору, свернуть в еще один коридор и проводить взглядом до комнаты. Я неторопливо прошла мимо и прочитала табличку на дверях: «Нэнси Томпсон». Сначала я хотела просто уйти, но пламя в дыре пылало так ярко, что обжигало внутренности, – и все из-за нее.

Я вернулась к двери Нэнси Томпсон, чуть не крича от боли. Хотя нам не разрешают заходить в чужие комнаты, мне было все равно: мой ребенок умер, а дети Глории Брауни здоровы и живут с мистером и миссис Элдридж. Пусть самой Глории Брауни давным-давно нет в живых, я все равно открыла дверь.

– Вы вошли в комнату другой пациентки? В нарушение правил? Я всегда говорила, что вас следует держать в зоне строгого режима. – Женщина смотрит на охранника, потом поворачивается обратно ко мне. – Продолжайте.

Нэнси сидела на кровати и что-то держала в руках. «Какого черта я сюда приперлась? – подумала я. – Я же знаю, что Глория Брауни мертва».

Нэнси подняла глаза на звук закрывшейся двери. Я узнала их. Это были глаза Глории.

Но ведь Глория мертва…

– Что тебе нужно? – резко спросила Нэнси.

Голосом Глории.

Но ведь Глория мертва…

Меня в любую минуту мог кто-нибудь обнаружить и засунуть мою руку под горячую крышку гладильного пресса, или как они здесь наказывают за непослушание? Надо уходить. Срочно. Но… ведь это глаза Глории, голос Глории.

– Что у тебя в руках?

Нэнси опустила глаза, потом опять подняла их на меня. Этот взгляд… Но Глория мертва. Нэнси сказала: «Смотри» – и протянула мне какой-то предмет. Я вошла в комнату, закрыла за собой дверь. Надо было с самого начала так сделать. Я подошла к ней и подставила ладонь, однако Нэнси вдруг отдернула руку и прижала предмет к груди.

– Они мои, – прошептала она. – Я их тебе не отдам. Можешь только посмотреть, хорошо?

Я кивнула, и она снова вытянула руку мне навстречу. Наклонившись, я увидела рекламу губной помады, вырванную из журнала.

– Что это?

Нэнси перевернула листок и снова протянула его. Теперь передо мной была черно-белая фотография двух грудных детей, завернутых в одеяла, так что