Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Глава 1

С севера, не утихая, дул ветер. Холодный ночной воздух обжигал лицо. На снегу не видно никакого движения. Под застывшими в вышине звездами во все стороны простиралась бесконечная замерзшая равнина – пустая, безлюдная, она сливалась в туманной дали с пустым горизонтом. Надо всем царила мертвая тишина.

Рейнольдс знал: пустота эта обманчива. Как и безлюдье, и тишина. Реален здесь только снег – снег и пробирающий до костей холод, ледяным саваном окутавший его с головы до пят и непрерывно сотрясающий тело жестокими, неконтролируемыми судорогами, как при малярийной лихорадке. Может быть, и едва заметно овладевающая им дремота – только лишь обман чувств? Но нет, и это реальность, и он прекрасно понимает, чем все может закончиться. Решительно, почти свирепо отринув мысли о снеге, холоде и сне, он сосредоточился на том, как ему остаться в живых.

Медленно, аккуратно, избегая малейших звуков и движений, он просунул закоченевшую руку за отворот пальто, достал из нагрудного кармана носовой платок, скомкал его и запихнул в рот – это поможет стать невидимым и неслышимым, насколько возможно: кляп рассеет пар изо рта, поднимающийся в морозном воздухе, и заглушит стук зубов. Затем он осторожно повернулся в глубоком заснеженном кювете, в который свалился, и протянул руку, почему-то покрывшуюся от холода синими и белыми пятнами, за фетровой шляпой (слетевшей у него с головы, когда он рухнул с ветки дерева, которая сейчас нависала над ним), нащупал ее и подтянул осторожно к себе. Потом хорошенько – насколько позволили онемевшие, почти уже ни на что не годные пальцы – присыпал тулью и поля приличным слоем снега, натянул шляпу пониже на выдававшую его копну черных волос и стал до нелепости неспешно приподнимать голову и плечи, пока сперва поля шляпы, а затем и глаза не оказались выше края кювета.

Отчаянно дрожа, он все-таки сумел собраться всем телом, как натянутая тетива, в напряженном, тошнотворном ожидании крика, который возвестит, что его заметили, или выстрела, или оглушающего удара, который отправит его в небытие, когда пуля попадет в незащищенную цель – его голову. Но никто не крикнул и не выстрелил, лишь с каждым мгновением обострялись его чувства. Бегло окинув взглядом линию горизонта, он убедился: по крайней мере, поблизости нет ни души.

Двигаясь все так же осторожно и медленно, очень, очень постепенно разрешая себе дышать свободнее, Рейнольдс выпрямился и встал на колени. Он по-прежнему дрожал от холода, но уже не замечал этого, сонливость как рукой сняло. Он снова обвел внимательно зоркими карими глазами весь горизонт – на этот раз не торопясь, как бы прощупывая его, стараясь ничего не упустить, и вновь не обнаружил ничего подозрительного. И никого. Вообще ничего, только ледяное мерцание звезд на темном бархате неба, плоскую белую равнину, несколько рощиц, разбросанных здесь и там, да извилистую ленту дороги рядом, плотно утрамбованную зимними шинами тяжелых грузовиков.

Рейнольдс опустился обратно в глубокую яму, образовавшуюся при его падении в заваленный снегом кювет. Ему нужно было время. Время нужно было, чтобы отдышаться, чтобы легкие перестали жадно ловить воздух: прошло всего каких-то десять минут с того момента, когда грузовик, в кузов которого он тайно забрался, был остановлен полицейским блокпостом. Произошла короткая, яростная схватка с двумя ничего не подозревавшими полицейскими, полезшими осматривать кузов (пришлось орудовать пистолетом, держа его рукояткой вверх), затем он стремглав бросился к спасительному повороту дороги; с милю, задыхаясь, бежал до небольшой рощицы, у которой сейчас лежал в полном изнеможении от пережитого. Время нужно было и для того, чтобы понять, почему полицейские так легко отказались от погони, – они ведь знали, что он будет держаться дороги: сойти с нее в глубокий, нетронутый снег по любую сторону означало бы не только замедлить шаг и едва тащиться, но и тут же выдать себя следами, которые так хорошо видны в эту звездную ночь. Ну и, прежде всего, время нужно было, чтобы подумать, спланировать дальнейшие действия.

Майкл Рейнольдс никогда не тратил времени на самобичевание или размышления о том, что было бы, если бы он поступил иначе. Он прошел суровую школу, где строго-настрого воспрещалась праздная роскошь корить себя за то, чего уже никак не вернешь, копаться без всякой пользы в причинах неудач, горевать о непоправимом и погружаться в тягостные раздумья и чувства, которые могли бы хоть сколько-нибудь помешать действовать с полной отдачей. Примерно пять секунд ушло у него на то, чтобы прокрутить в уме события последних двенадцати часов, а затем он выбросил все это из головы. Он бы снова сделал все точно так же. У него были все основания верить своему информатору в Вене, что воздушное сообщение с Будапештом приостановлено: ему сообщили, что в аэропорту никогда еще не принималось столь жестких мер безопасности, как на те две недели, когда должна была пройти международная научная конференция. То же самое происходило на всех главных железнодорожных станциях, и, как указывал источник, все пассажирские поезда дальнего следования усиленно патрулировались тайной полицией. Оставалась только автомобильная дорога: сначала нелегально перейти границу – не такой уж большой подвиг, если заручиться помощью специалиста, а у Рейнольдса такой был, причем самый лучший, – а затем прокатиться зайцем на каком-нибудь грузовике, едущем на восток. Тот же венский информатор предупредил, что на окраинах Будапешта почти наверняка где-нибудь будет блокпост, и Рейнольдс был к этому готов – к чему он оказался не готов, так это к тому, что застава обнаружится к востоку от Комарома, милях в сорока от столицы (об этом не знал ни один из его информаторов). Такое может произойти с кем угодно – сегодня это случилось с ним. Рейнольдс мысленно философски пожал плечами, и прошлое перестало для него существовать.

Еще одно его свойство, не природное, а скорее привитое беспощадной психологической подготовкой за долгие годы обучения, заключалось в том, что мысли о будущем неукоснительно упорядочивались и направлялись по одному особому руслу, где исключалось все, кроме достижения одной конкретной цели. И сейчас, когда он лежал в мерзлом снегу, отстраненно и отрешенно думая, высчитывая, планируя и оценивая свои шансы, его лихорадочно проносящиеся мысли были лишены той эмоциональной окраски, которая обычно сопровождает размышления о возможностях успешного выполнения миссии или о трагических последствиях провала. «Всегда будь сосредоточен на текущей задаче, только на ней, – тысячу раз повторял полковник. – Для других успех или провал могут быть до зарезу важны, но тебе должно быть на