Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

я позвала его по имени. Голос звучал слишком тихо, и Лиам меня не услышал. Я позвала снова. Он по-прежнему молчал. А монстр тем временем шел обратно ко мне. Медленно, не спеша, играючи, легкой поступью он подходил все ближе.

Вдруг зазвучала сирена и рябь в глазах прорезали красно-синие огни. Прибыла полиция и арестовала его на месте преступления.

Я хотела подойти к Лиаму, но не могла сдвинуться с места. Перед глазами стоял только залитый кровью асфальт: то ли это мое лицо все вокруг забрызгало, то ли она вытекла из чужого крошечного тела.

Тут я потеряла сознание.

Лиам умер.

От кровоизлияния в мозг, вызванного травмой головы.

А я не умерла. Этот монстр выследил меня, вот только я жива, а прибежавший мне на помощь Лиам погиб. Он умер, спасая меня. Вот как я выжила. Я была жива.

Такого не может быть. Так неправильно. Столь чудовищную смерть невозможно описать простым медицинским термином.

Я услышала новости, едва выписавшись из больницы, и тут же снова потеряла сознание. Но Лиама больше нет. Я не могла принять этот факт.

Публичных похорон не было. Жители района и незнакомые люди, узнавшие о произошедшем из новостей, организовали поминки. После того как пришла в себя, я целый день только и делала, что плакала, затем вновь отключилась, а оказавшись дома, уснула, проснулась, снова плакала, блевала – и так по кругу. Бывало, я открывала глаза и обнаруживала себя лежащей на полу в ванной в луже собственной мочи. Даже в такие моменты перед глазами возникало лицо Лиама, после чего я снова начинала выть буквально до потери сознания.

Поминки прошли на уже закрытой детской площадке, оклеенной лентой с надписью «Не подходить». У столба в самом центре люди складывали письма, мягкие игрушки, свечи и цветы. Это был тот самый столб, на котором все дети делали отметки, измеряя свой рост: самая высокая была сделана мной, когда я мерила рост Лиама в последний раз.

Я знала, что как только, в прямом смысле этого слова, доползу до места, все взгляды будут прикованы ко мне. И действительно, около тридцати человек тут же зашептались между собой. «Если начнут бросаться упреками, – думала я, – приму их безропотно, если накинутся толпой с кулаками или начнут кидаться камнями, буду стоять не шелохнувшись». Я даже смирилась с тем, что могу умереть на этой площадке.

Тут из толпы вышла женщина. Она подошла ко мне – на вид лет тридцать, глаза застывшие. Я же сидела на земле и даже посмотреть на нее была не в силах.

Женщина протянула мне цветы.

– Ты ни в чем не виновата.

От неожиданности я медленно подняла голову. Все смотрели на меня. Я оглядела присутствующих: каждый, встречаясь со мной взглядом, ободряюще кивал мне в ответ. В их глазах – тепло зари.

Люди подходили ко мне, говорили, что это не моя вина, что виноват лишь тот подонок, что я не должна винить себя, что понимают мою ненависть к себе. Я снова разрыдалась, но в этот раз сознание все-таки не потеряла.

Тетю Минсо и дядю Арона я не видела несколько дней. Я терпеливо ждала, пока они примирятся со своим безутешным горем. Нам понадобилось много времени, чтобы встретиться снова, и когда это произошло, их отношение ко мне осталось неизменным. Они могли возненавидеть меня, имели право, но вместо этого одарили меня все той же теплой улыбкой.

Они держались со мной так, будто ничего не произошло. О случившемся даже не упоминали. Не говорили ни слова и об убийце. В новостях его прозвали «господином А», ни имя, ни фамилия не раскрывались, и родители Лиама делали вид, что не знают даже этого.

Мне было так тошно, что я прильнула к ним и заплакала, стиснув зубы. Тетя с дядей успокаивали меня, говорили жить так, будто ничего и не было, не оглядываясь назад. Говорили, что помнить об этом не мое бремя. Говорили не прокручивать в голове, не возвращаться, не позволять произошедшему оставить на мне след. Говорили забыть.

Детей, лишившихся своих родителей, называют «сиротами». Я сама сирота. Но нигде в мире нет слова, которым можно назвать родителей, потерявших своих детей. Они по-прежнему остаются «родителями».

Я знаю, как чувствуют себя те, кто остался без мамы и папы. Мне ли не знать. Но как себя чувствуют родители, потерявшие ребенка, я не знаю.

И я могла догадываться лишь об одном: их горе совершенно несопоставимо с моим.

17

Тетя Минсо и дядя Арон в конце концов решили уехать.

– Вы меня не ненавидите?..

Мой вопрос остался без ответа. Я сказала, что они могут винить во всем меня, но тетя с дядей и здесь промолчали. Однако сказали мне, что им будет непросто видеть меня. Каждый раз глядя на меня, они, должно быть, сдерживали свое горе, искренне заботясь обо мне.

Дядя Арон сказал и мне оставить все позади, перестать думать об этом. Потому что, если я буду постоянно мысленно возвращаться к прошлому, воспоминания поглотят меня живьем. Поначалу будет трудно, но я должна выбраться из этого бесконечного круга рефлексии, иначе мне будет становиться только хуже.

Но для меня еще ничего не кончено. Я не могла оставить все позади. Потому что не разобралась до конца? Потому что мне было жаль? Потому что мне было тревожно? Потому что было обидно? Или потому что это было слишком важно? Потому что я была одна такая, кто хранит эти воспоминания, кто все это пережил сам? В таком случае пусть лучше зовут меня одержимой. Ведь для одержимости не нужно особых причин. Да, я становилась одержимой. И совершенно неважно почему.

Родители Лиама уехали, даже не собрав должным образом вещи, но напоследок сказав: «Давайте забудем обо всем и станем жить дальше». Мои вторые родители, мои ангелы, заботились обо мне до самого конца.

Они уехали, а я рухнула на землю на том же месте и долгое время провела в прострации. Я сидела посреди дороги, не могла и пальцем пошевелить, раздираемая криком в голове. Все, кто был рядом со мной, либо умерли, либо сбежали, а значит, я проклята – эта мысль укоренилась во мне, и я все больше верила в то, что так оно и есть.

Барьер несчастий, окружавших меня, становился все прочнее и прочнее. Несколько дней я даже воду не пила, отчего мои губы потрескались, как земля в засуху. После меня везде оставались клочки выпавших волос. Я готова была уступить смерти. Одиночество и