Король Гарлема - Саша Южный

на табурете в «Ноевом ковчеге» за пять тысяч, а здесь вон как неплохо начал. Моих ребят даже зависть берет. А они вовсе не рядовые в нашей организации. Если завтра дело выгорит, то с тобой начнут считаться все.

Я молчал. Когда Рафаэль остановил машину возле бара, я предложил ему:

– Можешь, зайдешь?

– Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз, – ответил Рафаэль.

Я взглянул на его безупречный профиль и спросил:

– Рафаэль, а почему ты не пошел в актеры?

– Была когда-то такая мысль, но отец сказал, что нужно быть настоящим мужчиной в жизни, а не играть его в кино.

– А кем был твой отец?

– Простым человеком, рыбаком. В юности он пробил голову сыну одного аристократа и бежал в Милан. Там он устроился официантом в бар, но его однажды случайно увидел человек из его поселка. Отец не был уверен, что он не проболтается, и уехал в Рим, а оттуда в Америку. Здесь он познакомился с Немаладо.

* * *

Я зашел в «Ноев ковчег» на час, а остался там на всю ночь.

В начале пятого из бара выскользнула последняя парочка. После нее осталась синяя пелена дыма и недопитая бутылка шампанского.

Перед самым восходом мы с Ильгамом, прихватив стаканы с виски, вышли на террасу и стали смотреть на океан. Утро, в отличие от ночи, было ветреным. Едва край солнца показался над горизонтом, как по воде от него в сторону берега протянулась розовая дорожка.

– Тебя домой не тянет? – спросил я.

– Когда денег скоплю, может, и потянет. Без денег, как без штанов, никуда не выйдешь, – Ильгам усмехнулся. – У нас на кафедре один профессор социологию преподавал, так он говорил, что человек без денег – это фантом, силуэт, который ты замечаешь лишь случайно. И только деньги способны материализовать его по-настоящему. Без денег человек может только дышать и видеть, ну, еще водички из-под крана попить. И больше ничего. Да, он еще может надеяться, но это занятие тоже не из лучших.

Когда солнце полностью оторвалось от горизонта, я поставил стакан и протянул руку Ильгаму.

– Мне пора. Удачи!

– Ты заходи почаще, Алекс. Ты же видел, как тебе все обрадовались.

Дверь в доме Кандинского была не заперта. Я вошел и с удивлением увидел аккордеон, стоящий посреди холла, а потом и Аркадия. Он спал на диване, возле столика с пустыми бутылками. Сам Кандинский сидел на полу, лицом к окну и, привалившись спиной к креслу, тоже спал. У стены стоял большой холст. Я окинул его взглядом, пытаясь понять, что изобразил там Кандинский, и стал подниматься по лестнице в спальню, пытаясь понять, как два этих типа поладили меж собой.

* * *

В пятом часу вечера меня разбудили звуки аккордеона. Я встал, спустился вниз и увидел Кандинского, который, стоя перед холстом, набрасывал на него мазки ярко-красной краски. Рядом на диване, сидел Аркадий и наигрывал «Вечерний звон».

Я кивнул ему и подошел к Кандинскому, который уже был изрядно пьян.

– Что это?

– Это? – Кандинский отступил от полотна и оценивающе окинул его взглядом. – «Сверхтерпение».

«Два пьяных идиота», – подумал я и отправился на кухню, еще раз бросив взгляд на холст. Было похоже, что у Кандинского то ли от тоски, то ли от спиртного окончательно съехали набекрень мозги, если он взялся изобразить концепцию сверхтерпения, изложенную Аркадием. Впрочем, эта тема близка Кандинскому. Ведь ожидание связанно с терпением, а порой и со сверхтерпением.

Сварив кофе, я налил его в большую кружку и стал пить мелкими глотками. «А может, оно и к лучшему, что он переключился от своих расчленений на другую тему», – пришла в голову мысль.

На улице ветер гнул макушки деревьев, по небу неслись низкие облака, а из холла доносились звуки чардаша.

Допив кофе, я вышел из дома на улицу и не спеша зашагал по ней. Она была не шумной. Прохладный ветер время от времени подталкивал меня в спину. Я шагал безо всякой цели.

На пути мне попался небольшой ресторан. Я зашел в него, решив поесть, и едва сел у стойки, как сзади хлопнула входная дверь и раздался знакомый голос:

– Алекс!

Я повернулся на банкетке и увидел Анну.

– Привет, Анна.

Анна махнула рукой и пошатнулась.

Я поддержал ее за талию и спросил:

– А почему ты не в театре?

– У нас кончился сезон.

– И ты решила отметить это дело?

– Нет, – Анна снова пошатнулась, и я усадил ее на банкетку.

– Рюмку ликера, – потребовала она.

– Может, не стоит?

– Знаешь, Алекс, иногда стоит! – Анна дождалась, когда бармен поставит перед ней рюмку с ликером, залпом выпила его и, закурив сигарету, сообщила: – Я вчера была у Родригеса дома.

– Ну и?.. – я невольно напрягся.

– Мы провели с ним ночь, а сегодня он сказал, что завтра навсегда уезжает из Америки. Мне стало горько. В этом проклятом городе у меня так мало друзей… Я зашла тут неподалеку в бар и пропустила пару рюмок.

– Ты же говорила, что у Родригеса нет дома.

– Оказывается, есть. Симпатичный такой домик. Он сказал, что снимает его.

– Где?

Анна наморщила лоб.

– Э… это Брэйтэбери сто восемнадцать.

– Послушай, а как же его босс? Он его отпускает?

– Какой босс, Алекс? Я же тебе говорила, что нет у него никакого босса.

– Ну, может, все-таки был? Допустим, когда-нибудь?

– Что ты привязался со своим боссом. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Не было у него никогда никакого босса, – очень медленно, слегка заплетающимся языком, произнесла Анна. – Я Родригеса знаю почти с первого дня, когда он приехал в Нью-Йорк, так что можешь мне доверять.

– А когда он приехал в Нью-Йорк? – спросил я.

– О, сейчас вспомню, – Анна положила мне руку на плечо и завела глаза под потолок. – Мы его встретили на улице. Тогда у нас только что закончилась премьера новой пьесы. Она прошла успешно, и мы собирались отпраздновать это событие. Вот тогда нас Родригес и подцепил.

– Когда это было?

– Ах да, когда… полгода назад, ровно полгода.

Я встал с банкетки. В голове у меня еще не все разложилось по полочкам, но я уже ясно понимал, что с Родригесом дело нечисто. Зачем ему уезжать из Америки, если сегодня убьют его босса и он станет на его место? Нет, похоже, что сегодня убьют не его босса, а моего. А если над Родригесом нет босса, значит, он и есть босс. Получается, что это он хочет убить Немаладо и убьет, если ему не помешать.

Мой взгляд остановился на настенных часах. Они показывали девятнадцать