Король Гарлема - Саша Южный

– Так, псих один, родственник Кандинского. Слышал о таком художнике?

– Слышал.

Я подергал дверь, но она оказалась закрытой. Мы влезли в дом через разбитое окно и сразу прошли к бару.

Кандинский появился, когда за окнами уже темнело.

Он встал возле дверей, послушал, как Аркадий поет «Отговорила роща золотая» и спросил, указывая пальцем на него:

– А этого тоже Немаладо прислал?

– Помалкивай! – сказал я ему. – Песню испортишь.

Аркадий, перестав играть, встал и повернулся к Кандинскому.

– Хау ду ю ду, мистер э… э…

– Американский говнюк! – закончил я за него.

– Алекс, он сейчас полицию вызовет, – сказал Аркадий.

– Садись, – я дернул музыканта за пиджак. – Не вызовет. Я его сегодня утром с лестницы спустил, он смирный теперь.

– Почему у него морда в порезах?

– В бар ею вошел. В отсек французских вин. Там стекло тонкое.

Аркадий удовлетворенно хмыкнул и заиграл «Варяга».

Кандинский некоторое время прислушивался, а потом прошел к бару, взял бутылку и исчез на кухне.

Ближе к ночи мы с Аркадием поднялись наверх.

– Спи, здесь места на пятерых хватит, – кивнул я на кровать.

* * *

Утром меня разбудили чьи-то шаги, потом сверху нависла тень. Я открыл глаза и, едва уйдя от кулака, летевшего мне точно в нос, перекатился по кровати, упал на пол и, подцепив щиколотку нападавшего левой ногой, ударил правой ему под колено. Человек рухнул на пол, и я кинулся на выручку Аркадию, которого обрабатывал кулаками невысокий тип индейской внешности, явно боксер-легковес, оказавшийся очень подвижным.

Он, поднырнув, ушел от моего кулака и, в свою очередь, попытался нанести мне удар по печени, но я успел заблокироваться левой рукой и выбросил вперед колено. Зубы боксера лязгнули об него, и он полетел на пол. «Нокаут», – подумал я и обернулся.

Мой первый противник уже стоял на ногах Он оказался здоровым толстым мужиком, на полголовы выше меня. Потом я увидел Кандинского, который торчал слева от лестницы.

– Сейчас, Джекоб, я его уделаю, – пообещал ему верзила и, пригнув голову, пошел на меня, выставив вперед руки.

«Борец», – понял я и боковым зрением заметил, как Аркадий выдернул из розетки шнур тяжелой медной лампы и вместе с ней медленно подбирается к моему противнику со спины.

Внезапно борец, низко пригнувшись, бросился на меня. Теперь он не размахивал кулаками, а попытался обхватить мою талию руками. Я успел схватить его рукой за горло, но он как-то умудрился сделать два шага вперед, отпустил меня, когда я сжал ему кадык, и опять принял борцовскую стойку.

Я сделал ложный выпад кулаком и почти одновременно с этим ударил его ногой в коленную чашечку так, что противник согнулся от боли. Я тут же ударил его коленом в ухо, а затем нанес еще один удар, ногой с разворота. Борца бросило к лестнице. Он оступился и внезапно ушел по ней спиной вниз так, что перила затрещали под тяжелым телом.

– Ну?.. – повернулся я к Кандинскому.

– Послушай, Алекс, – начал было он, но я прервал его ударом кулаком под дых, а потом развернул, дал хорошего пинка, и Кандинский исчез вслед за борцом в лестничном проеме.

– Этот звонче пошел, – заметил Аркадий.

– Потому что фигура посуше будет – сказал я.

Вслед за Кандинским мы спустили по лестнице индейца. Слушая, как грохочут по ступенькам его кости, Аркадий потрогал пальцем синяк и констатировал очевидное:

– Неплохо время проводим.

Потом мы подошли к лестнице и глянули вниз. Кандинский пытался подняться. На его лбу вырастала шишка. Борец тоже приходил в себя.

– Скажи этой падали, чтобы уматывал отсюда и забрал ирокеза, – сказал я художнику. – Даю ему минуту.

– Ричард, иди домой, – произнес Кандинский, когда борец сел на полу. – Спасибо. Твои услуги мне больше не нужны.

Ричард угрюмо усмехнулся, поднялся с пола и, бросив на меня быстрый взгляд, грузно побрел к выходу.

– Послушай Алекс… – начал было опять Кандинский.

– Заткнись! – сказал я, спустившись вниз. – Ты думал, что Немаладо клоуна тебе прислал?

– Алекс, мои картины… – начал было Кандинский, но я наотмашь ударил его кистью руки по лицу и угодил костяшкой в зуб.

– Твои картины годны для зажравшихся извращенцев, которые не знают, как еще разогреть остывающую кровь.

– Чем таким образом кровь разогревать, не проще ли сунуть озябшему бедолаге в одно известное место кипятильник, – подал голос Аркадий, рассматривая одну из картин, и добавил: – Пойду я.

У дверей он неожиданно обернулся и обратился к Кандинскому:

– А знаешь, что такое сверхтерпимость, художник? Это когда набирают в рот воды, садятся голым задом на печку и ждут, когда вода во рту закипит. Сможешь нарисовать сверхтерпимость? – Аркадий, толкнув ногой дверь, вышел.

Кандинский смотрел ему вслед, и в его глазах угадывался какой-то непонятный интерес.

Злость во мне понемногу утихала.

– Знаешь, Кандинский, – сказал я уже более миролюбиво. – Заканчивай ты с этой мазней, а то совсем свихнешься.

Кандинский исподлобья взглянул на меня, выплюнул в ладонь выбитый зуб и произнес:

– Я как раз и рисую, чтобы не свихнуться, – потом, помолчав, добавил: – Убить человека просто, но убрать потом это дерьмо гораздо сложнее. Мне хватало десяти минут, чтобы расфасовать тело по брикетам.

– Что? – уставился я на Кандинского.

– Я рисую, чтобы избавиться от того, что живет в этой башке, как опухоль, – Кандинский постучал пальцем по своей голове. – Я выплескиваю это дерьмо из себя на холст. Если я перестану рисовать, то сойду с ума. Я бы все равно рисовал, даже если эти картины не покупали бы. Ты как-то спросил, почему я так презрительно смотрю на людей. Да это так, но заметь, я так смотрю на всех, будь то безработный черный бродяга или владелец казино в Лас-Вегасе. Я видел, в какое дерьмо превращается человек после смерти. Вдобавок я обнаружил, что все это дерьмо одинаковое. Ну и как мне после этого смотреть на людей?

Я продолжал ошеломленно разглядывать Кандинского.

– Ты видел под лестницей два шикарных чемодана с колесиками? – спросил он. – Так вот, человек полностью помещается в них. По частям, конечно. Кое-что, чтобы облегчить переноску, можно оставить на месте. Например, выпустить в унитаз кровь. Кишки тоже незачем нести с собой. Они не подлежат опознанию. Кроме того, их можно легко засунуть в вентиляционный колодец. После этого, если тело весило килограммов восемьдесят, оно все вместе тянет примерно на шестьдесят. Это вполне приемлемая ноша. С ней я шел, почти не сутулясь.

Мой взгляд все сверлил Кандинского.

– Так ты был чистильщиком? – наконец, разжал я челюсти.

– Вот именно! У нашего общего друга Немаладо.

– Я думал, что такие профессии существуют только