Король Гарлема - Саша Южный

– Случайно. Мне Боб рассказывал. Немаладо с ребятами как-то занесло в Гарлем, вроде по делу надо было. Они там зашли в бар и увидели Кадула, который о чем-то спорил с двумя здоровыми неграми. Судя по виду всех троих, спор этот вот-вот должен был перерасти в драку. Ну, ребятам стало интересно, они взяли по бокалу пива и принялись за дальнейшим ходом событий. Кто-то из них, указав на Кадула, сказал, что это отчаянный парень, если не боится скандалить с черномазыми на их территории. Остальные согласились с ним, и кто-то еще добавил, что какой бы он отчаянный ни был, у него нет шансов, и этого парня, скорее всего, через пять минут вынесут отсюда ногами вперед.

«Посмотрим», – сказал на это произнес Немаладо.

Боб говорил, что в этот момент он взглянул на сощуренные глаза босса и понял, что у этого смуглого типа, который спорит с неграми, кажется, только что появился шанс.

Немаладо успел сделать пару глотков пива, как все началось. Один негр неожиданно схватил Кадула за грудки. Тот отреагировал моментально. Он обломал об стойку рюмку и распластал острым краем негру половину рожи. Его приятель выхватил нож, но не успел им воспользоваться, поскольку Кадул засадил ему ножку рюмки прямо в глаз. Боб говорил, что этот негр так орал, что позванивали бутылки в витрине. Потом Кадул двинулся к выходу, но ему преградил путь еще один черный верзила. Кадул схватил со столика чей-то бокал с пивом плеснул ему в рожу, и пока негр протирал свои зенки, пнул его в пах. Да, шел он красиво, ничего не скажешь, но у него все равно не было шансов, потому что у дверей его поджидала троица черномазых. Один с кастетом, второй с бейсбольной битой, третий поигрывал револьвером. Тогда Немаладо сказал своим ребятам: «Этот парень стоит того, чтобы влезть за него в драку!» – и достал свой пистолет. Остальные сделали то же самое. Когда на тебя смотрят одновременно четыре ствола, это не шутка, и неграм пришлось выпустить из бара и Кадула, и Немаладо с ребятами. С тех пор Кадул работает у Немаладо.

– А кто он такой вообще, этот пакистанец? – спросил я.

– Немаладо говорит, что он из какой-то знатной разорившейся семьи. Была какая-то история, и Кадулу пришлось бежать из Пакистана в Америку. Неплохой парень, но если вспылит, то никому мало не покажется.

Кандинский при этих словах посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Тебе до этого парня, как до луны».

– Спокойной ночи, Джекоб, – я встал и направился к лестнице.

Кандинский провожал меня каким-то странным взглядом.

* * *

Я проснулся оттого, что кто-то схватил меня руками за горло, открыл глаза и увидел над собой какую-то гнусную рожу с запавшим носом. Этот человек пытался душить меня. Слыша в стороне чей-то смех, я рывком подобрал под себя ноги, а затем резко выкинул их вперед. Человека сначала подбросило вверх, а затем он рухнул на пол. Смех резко смолк. Я вскочил с кровати, заметил Кандинского, который еще не усел стереть с лица улыбку, и все понял. Похоже, художник развлекался, устроив квартиранту приятное пробуждение. Во мне шевельнулось бешенство.

– Кто это? – спросил я, указывая на образину, пытавшуюся встать на карачки.

– Ничего особенного. Всего лишь прокаженный, – ответил Кандинский.

– Что?! – переспросил я, не поверив собственным ушам.

– Прокаженный. Мой приятель, – повторил Кандинский.

Прокаженный тем временем сумел встать на колени. Я схватил ублюдка за шиворот, подтащил к лестнице, дал пинка в зад, и он прогрохотал костями вниз по ступеням. Вслед за ним я отправил таким же путем и Кандинского, который только и успел проговорить:

– Это же была шутка, Алекс.

В следующий миг он покатился по лестнице и свалился прямо на своего приятеля.

Я быстро оделся и, сойдя вниз, остановился посреди холла, раздумывая, что делать дальше – пройтись по улице и немного остыть или остаться и намять бока этим двум идиотам. Внезапно боковым зрением я заметил Кандинского, который летел на меня со стулом в руках. Я ушел в сторону и выставил вперед ногу. Первым в бар вписался стул, а затем и сам Кандинский, прямо своей физиономией. Бутылки звякнули, в холле запахло их содержимым.

Я, больше не задерживаясь, вышел на улицу и через час вернулся обратно, но уже не один а в компании невысокого типа, одетого так, словно он только что шагнул из наших пятидесятых годов на современную улицу Нью-Йорка. На нем был синий бостоновый костюм с широкими брюками, заправленными в хромовые сапоги гармошкой, на голове красовалась кепка с пуговицей, на плечах – видавший виды аккордеон.

Я обнаружил его возле входа в ресторана. Рядом с ним стоял двухметровый верзила в униформе, загораживая собой стеклянную дверь заведения. Оба с отрешенными лицами тянули на два голоса: «Ой да мне малым-мало спалось, ой да во сне привиделось…»

Я замер напротив этого странного дуэта, а когда песня закончилась, бросил в футляр от аккордеона десятидолларовую бумажку. Верзила в униформе скрылся в ресторане, а тип в кепке поставил на асфальт инструмент и спросил:

– Русский?

– Русский.

Он протянул мне руку.

– Аркадий!

Его лицо было под стать прикиду – ярко-голубые круглые глаза и красные упругие щеки.

– Алекс! – ответил я и добавил: – Отметим знакомство?

– Можно, – кивнул аккордеонист.

– А это кто? – я кивнул в сторону входа в ресторан, куда только что подался верзила.

– Знакомый. Работает здесь. Выскочил на минуту. Он из Краснознаменного ансамбля песни и пляски.

– Куда идем? – спросил Аркадий.

– Неподалеку. Там дармовой выпивки полцистерны.

– Пошли, – Аркадий снова вскинул на плечи аккордеон.

– Где ты костюмчик такой раздобыл? – я помял пальцами бостон на рукаве его пиджака.

– Отцовский. Он по праздникам надевал. То еще было поколение. Фронтовики. Пьяницы и аскеты. Черные брюки, белая рубашка и костюм для особого торжества. Вот и весь гардероб. Когда отец умер, костюм нафталином пересыпали и сунули в сундук.

Аркадий окинул меня взглядом.

– Что-то вид у тебя не очень. Ладно, тоску мы сейчас разгоним. Пошли.

Он развернул аккордеон, блеснул на меня лазурью глаз, объявил:

– Фадо! Музыка улиц и переулков, – и развернул аккордеон.

Мы шагали по тротуару. Я нес чехол, а Аркадий рвал меха на аккордеоне и заливал улицу незнакомой мне мелодией. На нас оглядывались встречные. Музыка была чувственной и пробирающей до костей.

Окна в холле дома зияли пробоинами – следами ночного налета. Кандинский не удосужился вызвать мастеров. Я подошел к двери и нажал кнопку звонка. В ответ не раздалось ни звука.

– Кто