Король Гарлема - Саша Южный

в подъезде, на сене, в лифте, где только можно. Потому что это желание неодолимо. И от такого желания рождаются бешеные детки, такие сукины сыны, как я. Потому что они зачаты силой страсти, а не желанием размножиться. А у вас рождаются клерки, дауны и суки с переизбытком мужских гормонов, которых можно пользовать только ради размножения. Я тут на днях прогулялся по улице. Это какой-то толстожопый мир… У нас на похоронах сначала пьют и плачут, а потом поют и пляшут. Не по традиции, а по интуиции. Тогда покойнику легче. А при деловых знакомствах мы пьем потому, что нам прежде нужно душами наружу вывернуться и этими вывернутыми душами соприкоснуться. Нам нужно обоюдную близость почувствовать, прежде чем дело делать.

Четвертый стакан виски бармен мне не дал. Ему запретил Немаладо.

– Не надо больше пить, Алекс, – сказал он. – Я все понял про вас.

– Нет, ничего ты не понял, Немаладо. Понимаешь, Родина наша – сука последняя, но мы почему-то ее любим. Это необъяснимо, как… как…

– Как сама любовь, – закончил за меня Немаладо и как-то странно посмотрел на меня.

– Вы кое-что понимаете в жизни, Анжело, – сказал я.

– Еще бы, – Немаладо усмехнулся и повернулся лицом к Бобу, перед которым бармен поставил полный стакан виски.

– Эй, Боб, ты что, спятил?

– Вовсе нет, – Боб нерешительно погонял стакан по стойке. – Я тоже хочу попробовать.

– Знаешь, Боб, у тебя на лице я вижу маску обреченности. Подобная была у нашего общего приятеля на ринге, перед тем как его уделал Алекс, – заметил ему Немаладо.

– Даю фору в один стакан, – сказал я.

Боб был здоровым парнем, заметно превышающим меня по массе, но пил он всегда немного. Кроме того, у него отсутствовали навыки в распитии спиртного стаканами. Две таких дозы подряд, и старина Боб будет чувствовать себя так, словно попал на планету с ослабленной гравитацией.

Боб поднес стакан к губам и неумело, мелкими глотками стал пить виски. По мере того, как стакан пустел, на лице моего противника появлялась гримаса.

Вокруг нас гангстеры заключали пари.

Боб, наконец, допил стакан, с трудом убрал гримасу с лица и сказал:

– Ничего особенного.

Кадул, который сидел рядом с ним усмехнулся и обронил:

– Тогда, может, еще стаканчик, Боб?

– Конечно! – согласился тот, но в его голосе не было энтузиазма.

Бармен наполнил стакан и с интересом посмотрел на Боба.

Тот принял небрежную позу и принялся за виски.

Бедняга совершено не умел пить залпом, он опустошал стакан мучительно долго, и опять на его лице была гримаса. Постепенно она появлялась и у тех, кто на него смотрел.

Я подождал, когда второй стакан окончательно вольется в утробу Боба и предложил состязание – присесть пять раз пистолетиком.

– Как это? – не понял Немаладо.

– На одной ноге, – пояснил я. – Вторая при этом должна быть вытянута параллельно полу.

Немаладо посмотрел на Боба.

– Ну как ты, Боб, готов такое сделать?

– Конечно! – преувеличенно бодрым голосом ответил тот.

Немаладо опять, уже более внимательно, посмотрел на него и решительно сказал:

– Ставлю на Алекса.

– Обижаешь, босс, – произнес Боб и, вытянув одну ногу вперед, стал приседать. Это удалось ему сделать. Но едва он стал подниматься, как тут же потерял равновесие и завалился на бок.

– Теперь, Алекс, ты, – сказал Немаладо.

Я присел пять раз.

Немаладо сочувственно похлопал Боба по спине и сказал:

– Надо было внимательно слушать, что говорил здесь Алекс про разницу между нами и русскими. Ты же иногда куришь травку, Боб?

– Ну, бывает.

– При этом ты чувствуешь, как мир становится немного ярче, звуки чище и прочее?

– Ну, допустим.

– И тебе при этом хорошо?

– Бывает, – Боб непонимающее смотрел на Немаладо.

– А вот русские, они и без травки все остро чувствуют, всегда, понимаешь?

Боб кивнул, хотя ничего не понимал.

– Только им от этого не хорошо, как, допустим, тебе, а плохо, – продолжал Немаладо. – Первые два стакана виски у них уходят на то, чтобы приглушить это состояние, и только третий бьет им по мозгам.

– Ну, вот видишь, Анжело, ты сам уловил разницу, – сказал я.

– Да, Алекс, – произнес Немаладо. – Но что же делать с тобой? Я не могу сейчас взять тебя на прежнюю должность. Это будет подозрительно.

– Отправь его к Кандинскому, Анжело, – предложил Ка-дул. – А то в последнее время вокруг этого типа какие-то подозрительные личности вертятся, и он все чаще стал заглядывать в бутылку, а пьяный Кандинский очень болтлив. Вот Алекс и присмотрит за ним, заодно разгонит там всех и вроде как при деле будет.

– А что, это мысль. Так и сделаем, – Немаладо бросил на меня взгляд. – Сейчас и отвезем, пока ты подшофе. В таком виде тебе легче будет воспринимать этого типа. А потом ты к нему привыкнешь. Вообще-то, он парень ничего.

– Этот человек долго работал на нас и хорошо работал. Потом у него прорезался дар – он стал рисовать и довольно неплохо. Первые же картины попали на выставку и были раскуплены. Да что я тебе рассказываю, сейчас все сам увидишь и поймешь, – объяснял мне Немаладо, когда мы уже сидели в машине

* * *

Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы подъехали к дому Кандинского, двухэтажному просторному коттеджу, так это забор, покрашенный яркой люминесцентной краской.

Когда мы поднялись на крыльцо, за дверями раздался выстрел и визг. Немаладо при этом вздохнул, а Кадул и Боб потянулись к пистолетам.

Потом двери неожиданно распахнулись, и перед нами предстали две девицы в чем мать родила, одна из них была с ног до головы вымазана краской.

Кадул наставил на них пистолет и заявил:

– Полиция! Назад в комнату. Что здесь происходит?

Девицы попятились назад, уступая нам дорогу, и мы вошли.

В просторном холле с большими, чуть ли не во всю стену окнами стоял коренастый человек и исподлобья глядел на нас, мелко при этом сплевывая, словно ему на язык попал волос, от которого он никак не может избавиться. В руке у него был пистолет.

– Чем это ты здесь занимаешься, Джекоб? – спокойно поинтересовался Немаладо.

– Разве не видишь, рисую.

Немаладо озадаченно хмыкнул, разглядывая большое полотно, находящееся под углом сорок пять градусов относительно пола. На нем пестрели разноцветные пятна и полосы, отпечаток ступни и руки.

– И как будет называться картина?

– «Испуг», – Кандинский продолжал смотреть на нас исподлобья, с таким выражением, словно знал о нас всех какие-то позорные факты, но предпочитал молчать, поскольку был человеком не скандальным.

– Один врач-психолог мне сказал, что когда человек очень пугается, его тело на миг принимает определенную