Король Гарлема - Саша Южный

позу, которую не удалось уловить еще ни одному художнику. То же самое происходит с цветком. Он сжимается, когда чувствует опасность. Нашим глазом это не уловить.

– И ты, конечно же, решил, что тебе это удастся.

– Да, – сказал Кандинский. – При помощи моих ассистенток, – он подошел к полотну и стал разглядывать его.

– Ну и какова техника? – с видом знатока поинтересовался Немаладо.

А Боб в это время негромко проговорил мне на ухо:

– С этим идиотом Кандинским всегда так. Как ни приедем, вечно какое-то представление. Не пойму, что с ним босс цацкается. Давно бы шлепнули и забыли.

– А зачем шлепать-то? – спросил я.

– Много знает, – ответил Боб.

– Когда измазанная в краске ассистентка с испуга падает на полотно, то на нем запечатлевается ее поза, та самая, о которой говорил мне психиатр, – уловил я последнюю фразу Кандинского.

– Ты это серьезно, Джекоб? – недоверчиво спросил Немаладо.

– Еще как!

– А как же ты вызвал испуг у этих девиц? Кстати, зачем тебе вторая?

– Я поставил их вместе и сказал, что хочу сфотографировать. Затем навел фотоаппарат, неожиданно заорал, что застрелю обоих, достал пистолет и выстрелил в них. Они отпрянули со страху назад и свалились прямо на полотно. У той, которая не в краске, я крупным планом снял испуганное лицо, а тело второй изобразило испуг при помощи краски, отпечатавшись на полотне.

– Знаешь, – сказал Немаладо, поглядывая на голых ассистенток Кандинского. – Я все никак не пойму, то ли ты псих, то ли, действительно, гений, или просто морочишь головы людям и мне заодно.

– Время покажет, – сказал Кандинский.

– Ладно, Джекоб, – Немаладо жестом подозвал меня. – Я тут привел одного парня, пусть он немного поживет у тебя.

– До каких пор?

– Пока не произойдут кое-какие события.

– Хорошо! – неожиданно безропотно согласился Кандинский.

– И помни, – произнес Немаладо, обернувшись уже у выхода. – Если окажется, что ты не гений, мы тебя точно пристрелим. В этом обществе психов и так достаточно.

* * *

– Ты думаешь, он шутит? – повернулся ко мне Кандинский, когда за Немаладо закрылась дверь. – Нет, он говорит правду. Джекоб! – Кандинский неожиданно протянул мне руку.

– Алекс! – подал я свою.

Рукопожатие Кандинского было сильным, а рука жесткой. Совсем не свойственной человеку искусства.

– Иди мойся, Магда, – обратился Кандинский к девушке в краске. – А ты, Долли, оденься. Видишь, у нас гости. Присаживайся! – снова повернулся ко мне Кандинский. – Кстати, зря ты связался с этими парнями. Немаладо, в общем-то, добра не забывает, но все равно гангстер есть гангстер.

– У меня не было особого выбора. – ответил я, разглядывая некий фрагмент женского тела в рамке над дверью, явно скопированный с Долли и увеличенный раз в пять.

– Вот и у меня тоже не было выбора.

– Твоя фамилия Кандинский. Ты случайно не родственник тому известному художнику?

– Родственник. Что-то вроде троюродного внука, – ответил Кандинский. – Ты располагайся, я пока дам выпровожу.

Я сел на диван и почувствовал, что хмель выветривается из моей головы.

Вернувшись, Кандинский распахнул огромный бар, битком набитый спиртным. Едва он это сделал, как над его головой автоматная очередь прошила длинный ряд бутылок. Во все стороны брызнуло крошево из стекла и спиртного. Мы почти одновременно упали на пол, а пули продолжали хлестать по бару.

Холл имел огромные окна, и, даже находясь на полу, я и Кандинский не были в безопасности.

Я перекатился к дивану, а Кандинский пополз на кухню. Через некоторое время там забухал дробовик.

– Алекс! – донеслось до меня в перерывах между выстрелами. – Ты жив?

– Жив пока! – ответил я.

– Послушай, в баре что-нибудь осталось?

– Треть в лучшем случае, – ответил я.

Потом опять зазвучали выстрелы, послышался звон лопающихся бутылок.

– Вот свиньи, так и выпивки не останется, – прорычал в кухне Кандинский и опять стал огрызаться из дробовика. – Алекс, наверху, в кабинете в столе есть пистолет.

Я дополз до лестницы и бросился вверх по ступеням.

Пистолет, здоровый «магнум», лежал в верхнем ящике стола вместе с двумя запасными обоймами. Я сгреб все это и распахнул окно. Какая-то тень метнулась от забора к дому. Я дважды выстрелил, отскочил от окна, и в это время вдалеке раздался вой полицейской сирены.

* * *

Когда приехали полицейские, я сидел в чердачном помещении и через небольшое оконце наблюдал, как блюстители закона обшаривают участок Кандинского. Трупов они не обнаружили и, наверное, поэтому уехали довольно быстро. Когда огни их машин затерялись в глубине улицы, я спустился вниз и застал там Кандинского, угрюмо рассматривающего разгромленный бар.

– Вот скоты, – ругался Кандинский. – Это уже второй раз. Надо бронированную плиту сюда поставить.

– Кто это был, Джекоб? – спросил я.

Кандинский вздохнул, достал из бара уцелевшую бутылку водки и ответил вдруг:

– Поклонники!

– Поклонники?! – я удивленно уставился на него.

– Да, поклонники, – Кандинский плеснул в стаканы водки.

– Они что, так выражают восхищение твоим искусством?

– Почти. Это смесь восхищения и протеста одновременно. Они вовсе не хотят меня убить, просто таким вот способом выплескивают переполнившие их чувства. У меня сейчас выставка на Манхеттене. Подозреваю, что они прямо с нее сюда и подкатили. Может, хотят таким образом подтолкнуть меня к еще более радикальному творчеству. Психи, что с них взять. Правильно сегодня сказал Немаладо: «В этом обществе и так достаточно психов».

«Каков талант, таковы и поклонники», – подумал я чуть позже, рассматривая картины Кандинского, развешанные по всему холлу – сплошь фрагменты женских тел. Моментами мне казалось, что они расчленены топором мясника, а не кистью художника. На некоторых картинах были нарисованы целые комбинации из одного туловища, трех рук и головы или, наоборот, из двух голов четырех ног и четырех рук – что-то похожее на паука. Все головы, изображенные на картинах, имели закрытые глаза. Полотна просто излучали какую-то болезненную привлекательность.

– В твоих работах есть достоверность, – вежливо заметил я.

Кандинский усмехнулся и небрежно махнул рукой.

– Это не искусство. Моя мазня просто удачно совпала с какими-то, даже мне неясными, скрытными и нездоровыми человеческими интересами. Мне поначалу было странно, за каким чертом ее так раскупают, а потом я понял. Человечество больное, оно не желает наблюдать мир в целом. Очевидно, это пугает людей, и они предпочитают видеть его фрагментами, как шизофреники. А искусство что, оно всего лишь отображает действительность, каким бы авангардным оно ни являлось, показывает не объективно существующую реальность, а именно ту, которая фиксируется в человеческой башке.

Кандинский продолжал болтать, потягивая водку из стакана. Я слушал его болтовню вполуха. Меня тянуло в сон. Наконец, мой собутыльник заметил это и произнес:

– Алекс, спальня наверху, налево.

Я молча кивнул, из вежливости