Король Гарлема - Саша Южный

– Нью-Йорк – большой город, – сказал брат. – В нем несложно затеряться и ждать. Главное, знать нужных людей.

– Чего ждать? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Время несет с собой массу изменений. Тех, кто на тебя охотится, могут поймать или убить. Полицейские могут со временем выяснить, что это не ты убил их коллегу, и много чего другого может произойти. Время – твой союзник. Надо набраться терпения и ждать.

Тогда я вспомнил Филиппа, который ждал десять лет, и ожидаемое пришло к нему, хотя и ненадолго, но это уже благодаря мне.

Через несколько дней я встретился с Немаладо. Он выслушал меня и сказал:

– Хорошо. Я могу взять тебя к себе и обещаю, что тебя не отыщут ни копы, ни те, кто хочет тебя убить. Но что ты можешь делать?

– Все что угодно! – ответил я.

Немаладо усмехнулся и произнес:

– Все – это значит ничего. У меня есть вакансия чистильщика.

– Чистить обувь? – удивился я.

– Нет, – сказал Немаладо. – То, что я предлагаю, является более достойным занятием для мужчины. Надо убирать свежие трупы, вывозить, прятать их и так далее. Ты же сказал, что хирург по профессии, так что это дело для тебя не новое.

И вот почти пять лет я работал на Немаладо. В течение первого года выяснилось много интересного. Например, то, что никто не собирался обвинять меня в преступной деятельности, и детектив, который приходил ко мне, был подкуплен преступниками и сообщил мне ложную информацию именно для того, чтобы я покинул больницу. Я так и сделал, но не столь быстро, как рассчитывали убийцы. Кстати, я тогда был на волосок от гибели.

Немаладо по своим каналам удалось выяснить, что полицейского убили между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, а я ушел из больницы в одиннадцать тридцать, когда убийца или убийцы, видимо, потеряв надежду на то, что я покину больницу, решили сами пожаловать ко мне. Спустись я с балкона на пять минут раньше, они бы встретили меня внизу. Задержись на десять минут дольше в палате, они застали бы меня там. Я умудрился проскочить в этот узкий промежуток времени.

Да, многое всплыло и стало известно, но самого главного – куда делась Эдна? – выяснить не удалось. Мне очень хотелось думать, что ее не убили, а просто похитили, хотя это тоже мало утешало. Надо отдать должное Немаладо, по моей просьбе он пытался ее найти, но у него ничего не вышло. Он даже передал в полицию описание новой внешности того пациента, сделанное мной. Конечно, оно было не точным. Ведь одно дело видеть лицо на операционном столе и совсем другое, когда с него снимут повязки.

Потом я захотел уйти от Немаладо. Но он сказал:

– Друг мой, я так мало прошу за спасение твоей жизни, всего каких-нибудь пять лет. Отработаешь их и уходи. У тебя неплохо получается. Я же не заставляю тебя брать грех на душу – убивать людей. Ты лишь подтираешь следы. Перед законом ты, конечно, грешен, а перед Богом – нет.

Впрочем, он отпустил меня немного раньше, чем через пять лет. Дело в том, что трупов с каждым годом становилось все меньше, – Кандинский сделал глоток из своего стакана и на мгновение задумался. – Там, наверху спальня, – произнес он через некоторое время. – Но я ни разу не спал в ней. Я сижу вечерами, как и тогда, в том городке, перед окном, пока не засну. Вдруг что-то случится с реальностью, и Эдна вновь пройдет мимо окна, как в тот вечер у Филиппа. Я знаю, что судьба не повторяется, но если очень ждать, очень сильно ждать… – Кандинский вдруг замолчал и опустил голову.

– Я уже забываю ее образ, Алекс, но чувства живы, и я помню все, что было между нами. Как она пришла ко мне в тот вечер и сказала:

– Джекоб, несчастный дурачок, ты чего ждешь у этого окна?

На улице шел дождь, а она была без зонта, и ее мокрые волосы пахли дождем. Ведь это был не нью-йоркский дождь.

– Тебя! – сказал я ей тогда.

* * *

На другой день с утра в дом ввалился Боб.

– Привет, Алекс! – громко поздоровался он со мной и достал из кармана пластиковую карточку. – Держи, это водительские права. Подарок Немаладо.

– Спасибо, – сказал я. – Только на черта они мне нужны без машины?

Боб кивнул в ответ и произнес:

– Подожди, будет и машина. Немаладо велел спросить, есть ли какие новости?

– Пока нет, но сегодня будут. Через час я иду на встречу с Родригесом, – я налил себе кофе и спросил Боба: – Хочешь?..

– Давай, – сказал Боб. – Кстати, босс хотел бы сам встретиться с Родригесом.

Мы стояли в холле, смотрели сквозь простреленные окна на улицу и пили кофе.

– Скажи мне, Алекс, то, что тогда сказал босс, это правда? – спросил Боб.

– Что именно?

– Ну, то, что вы, русские, чувствуете все острей, чем американцы?

– Не знаю, Боб. Я не знаю, как чувствуете вы. Мне трудно сравнивать, но иногда наши чувства как нож.

– А что, художник перебрал вчера? – Боб кивнул на Кандинского, спящего на диване.

– У него был трудный день.

– Вижу, – Боб обвел взглядом пробитые пулями окна, а затем лестницу с выломанными стойками. – Странный парень, но работал он у нас безупречно, можно сказать, мастерски. Ни одного прокола за все время.

– Подвезешь меня, Боб?

– Нет проблем.

– Передай Немаладо, что я ближе к вечеру появлюсь в баре, – сказал я ему, когда он высадил меня на Бродвее.

Для начала я зашел в бар. Там сидел Бред с двумя актерами. Он поднялся и ткнул пальцем в мою сторону.

– Вот смотрите, это единственный человек в мире, не считая, конечно, торговцев винных лавок, который не говорит мне: «Не пей, Бред», а наоборот, выставляет при каждой встрече бутылку и говорит: «Хлебни, Бред, станет легче». Единственный человек, который понимает меня.

– Бред, – сказал я, когда мы отошли в сторонку. – Мне нужны ключи от твоей норы.

– Вот, пожалуйста, – Бред протянул ключи.

– Ты будешь здесь? – спросил я.

– Да, а что?

– Через час я тебе их верну.

– Опять встречаешься с Родригесом?

Я кивнул вышел из бара.

Бред, не в пример большинству пьяниц, был опрятным человеком. В квартире царил порядок.

Родригес явился вовремя. Протягивая мне руку, он спросил:

– Какие новости, Алекс?

– Никаких, – ответил я. – Все ждут твоих действий. Немаладо хочет встретиться с тобой лично.

– Это рискованно. Вдруг кто-нибудь увидит нас вместе. Кто может поручиться, что за мной не следят. Такое время – никому