Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

и все же в этот момент ей показалось, что предположения сыщика слишком уж противоречат характеру слуги, который она успела неплохо изучить. По ее мнению, Эванс вследствие врожденной аккуратности и страсти к порядку ни за что не позволил бы себе отогнуть лапки, тем более, с риском сломать их. Скорее уж, ему больше подошло бы выкрасть тиару целиком, как ни ужасно думать такое насчет того, кто верой и правдой прослужил тебе столько лет. Все равно это было бы не таким вопиющим нарушением картины целостности и порядка, которой так дорожил Эванс. Действительно, не так удручает пустой футляр, как тиара с дырами вместо ослепительно прекрасных камней. Уж лучше человеку сгинуть целиком где-нибудь в зыбучих песках или в пучине морской, чем остаться живым, но ослепшим, то есть с кровоточащими глазницами, лишенными глаз.

Тогда Холмс выдвинул другую версию, а именно, что никто намеренно лапки не отгибал, что они могли отогнуться сами вследствие какого-то повреждения. Миссис Фаринтош клялась, что никогда не роняла тиару не то что с балкона второго этажа, но даже с высоты двух-трех футов на ковер или поверхность стола. Но даже если бы такое имело место, удар привел бы к появлению дефекта в одной зоне, то есть пропавшие камни находились бы рядом с одной стороны, а не на противоположных.

В ответ на это Холмс предположил, что упомянутый дефект образовался от длительного ношения изделия, поскольку драгоценный металл имеет свойство деформироваться не только под действием физических сил, но и от длительного пребывания на неплоской опоре, частным случаем которой являются человеческие головы (Казус с «длительным ношением» возник по вине самой миссис Фаринтош вследствие все того же стремления к достижению пресловутой респектабельности. Она усиленно распространяла поверье, что древняя тиара в ее не менее древнем роду веками передавалась от феодала к феодалу, то есть носилась действительно очень длительно, перескакивая с одной родовитой неплоской опоры на другую. На самом же деле, как уже было сказано, тиара миссис Фаринтош представляла собой продукт хоть и не дешевый, но вполне себе современный, если можно так выразиться. Это слово, вполне замечательное в большинстве случаев, совершенно не годилось для родовых реликвий).

Однако, что бы там ни случилось с крапанами, это не отменяло главного – опалы найдены у Эванса, помалкивавшего, пока его не приперли к стенке собственного шкафа с сорочками и воротничками. Собственно, он и теперь если не помалкивал, то скорее огрызался, нежели раскаивался в содеянном. А раз так, Холмс сам взялся объяснить, как опалы оказались между тем и другим.

Его версия, не последняя в тот день, заключалась в том, что камни действительно выпали сами, а Эванс их подобрал, возможно, даже с мыслью вернуть, но жадность возобладала, и он решил их припрятать. Но в последний раз миссис Фаринтош надевала тиару месяц назад. Если Эванс подобрал камни еще тогда, почему он все это время держал их у себя, вместо того, чтобы попытаться сбыть? Выход из дома он имел не ограниченный. Более того, по многим делам ему приходилось ежедневно, иногда по несколько раз, отлучаться. Даже если с реализацией опалов не заладилось, Эванс мог по крайней мере перепрятать их. Поместить их в какой-нибудь тайник, снять на худой конец ячейку в хранилище банка, вместо того чтобы держать их у себя в комнате. Не мог же он не понимать, как это опасно!

Значит, нашелся Холмс, Эванс обнаружил камни совсем недавно. Сегодня утром или, в крайнем случае, вчера поздним вечером перед отходом ко сну. Всю ночь он промучился, ибо слабая душа его разрывалась между соблазном и совестью, а утром… Что, по мнению Холмса, было утром, никто так и не узнал, так как Эванс прервал впечатляющую тираду сыщика замечанием, что комнаты ежедневно убираются слугами. У них было куда больше шансов обнаружить камни еще в первые дни после приема, чем у него спустя месяц.

Всем, даже Холмсу пришлось признать справедливость этого довода, а вместе с нею и то, что имеет место логический тупик. Недавнее обнаружение камней Эвансом маловероятно, ибо куда раньше удача в этом деле улыбнулась бы горничным, а раннее, то есть сразу после пропажи, означает необъяснимую пассивность Эванса как в смысле достижения преступной цели, так и в смысле обеспечения элементарной безопасности.

Чтобы обойти разом все эти препятствия, Холмсом был предложен последний компромиссный вариант. Да, Эванс, раз уж так всем хочется, лапок не отгибал, они отогнулись сами по причинам, которые Холмс уже озвучил. Но, что самое интересное, камни не выпали. Каким-то чудом они продолжали удерживаться лапками тиары, и Эванс, как человек наблюдательный (Холмс выразил надежду, что хотя бы с этим никто не будет спорить), подметил это удачное для него обстоятельство и впоследствии, улучив момент, вынул их из гнезд. Каким же образом он узнал, что опалы болтаются в гнездах, словно расшатанные зубы, и что их легко можно вынуть, не отгибая лапок? Все просто. При каждом повороте головы хозяйки или резком встряхивании, допустим, в такт музыке, камни, ударяясь об крапаны, отчетливо гремели. Тиара, таким образом, уподобилась тамбурину с джинглами, а миссис Фаринтош – человеку довольно редкой в ее кругу профессии, исполнительнице ритмической музыки на ударном инструменте, управляемом к тому же довольно необычным способом.

Холмс решил даже для убедительности продемонстрировать это, и встряхнул тиарой несколько раз, в результате чего парочка злосчастных опалов снова выпала и укатилась в неизвестном направлении. Пока все присутствующие были заняты их поиском, Эвансу, которому в отличие от остальных, как подозреваемому, запретили вставать на четвереньки, пришло в голову, что уши миссис Фаринтош, расположенные соответственно на той же голове, что позвякивала тиарой, находились куда ближе к «музыкальным» камням, нежели его уши, к тому же туговатые.

Дальнейшее погружение в детали не столько проясняло ситуацию, сколько вынуждало Холмса раз за разом прибегать к последнему аргументу, что при прочих равных условиях, к коим можно причислить все непонятности, нестыковки и прочие чудеса, толкуемые в равной степени как за, так и против, камни найдены у Эванса, и этот фактор является решающим при вынесении заключения.

– Нам остается отбросить все то, что уже не выяснить доподлинно, – заключил Холмс, – и тогда мы логически придем к выводу, что во всем виноват тот, у кого обнаружено то, что исчезло. А уж по какой причине оно исчезло, не важно. Куда важнее молчание того, кто несомненно во всем виноват. Ведь он потому и молчит, что виноват, не так ли?

И хоть Эванс не молчал, а, напротив, активно защищал себя, к молчанию приравнивалось все, что не подходило под признание. Выслушав все это, миссис Фаринтош пришла к единственному мало-мальски внятному выводу: в сложившихся обстоятельствах ей придется расстаться с Эвансом. Очень хорошо, что в самый ответственный момент было принято столь осмотрительное и разумное решение пригласить частного сыщика. Мистер Холмс получит свой гонорар (в конце концов, камни нашел именно он) в обмен на обещание никогда и нигде не упоминать об этом деле, тем более с употреблением имен. Таким образом, имя Эванса и его самолюбие, как наивно рассудила миссис Фаринтош, не пострадает, и он покинет ее дом как честный человек Ей и в голову не пришло, что само это решение, как и вызвавшие его причины, являются уже по сути тяжким оскорблением для верного слуги.

Берджесс решил действовать не медля. И для начала, выслушав историю несчастного, поинтересовался, кого тот склонен винить в своих бедах. Эванс не стал жеманничать и прямо указал на Филли. Но если камни подброшены, то с какой целью. Месть? Неужели Фаринтош решил таким образом вышвырнуть дворецкого, помнившего его еще младенцем? Молодого человека раздражало влияние Эванса на мать. Он не без оснований полагал, что она стала осмотрительнее в отношении его расходов из-за того, что не только вода точит камень – несомненно нудное, словно зарядивший на целый сезон дождь, ворчание Эванса по поводу безрассудного мотовства Филли слово за словом проточило в темени