Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

– К черту мистера Холмса! – Мысль, что в ее дела может снова всунуть нос тот, кого она на дух не переносила, заставила миссис Фаринтош решиться. – Ладно. Но я дала Уильяму слово, что… Понимаете, мой мальчик так изменился с тех пор. Встал, наконец, на ноги, обрел голову. Теперь он сам зарабатывает на жизнь, а не выклянчивает… Впрочем, к чему я это говорю. В общем, та история послужила ему хорошим уроком.

– Рад это слышать, мадам.

– Я дам вам его адрес. Если он сочтет это возможным, пусть сам все расскажет, хорошо?

– Отличная идея.

– Понимаете, мне бы не хотелось, чтобы все эти расспросы привели к неприятным воспоминаниям, но коль без этого не обойтись… – Потеплев, миссис Фаринтош теперь испытывала неловкость за свою прежнюю неуступчивость. – Он, как и я, прежде всего хотел бы побыстрее забыть все это.

– Если он обрел голову, поверьте, он ее уже не потеряет. Что же насчет стыда, мадам, если вы имели в виду это, то подобные воспоминания еще никого не доводили до беды. Простите за банальность, но у микстуры всегда горький вкус.

– Хотелось бы верить. – Внезапно миссис Фаринтош о чем-то задумалась. – Послушайте, а этот человек… о котором вы сказали, что он… в чем его подозревают?

– К сожалению, пока я не могу об этом говорить.

– Понимаю. Что ж…и все же я очень рада, что вы мне о нем сказали, милый инспектор.

– Возникли мысли?

– Что-то вроде того. Знаете, мне ведь с самого начала казалось, что мой мальчик сам бы ни за что на такое… Впрочем, не будем спешить. Вот адрес, милый инспектор. Только прошу вас, не давите на Уильяма так же, как на меня. Если с женщинами и можно применить неукротимый, так сказать, напор и мужественную силу, а иногда даже и нужно, как в вашем случае, поскольку нас это…

* * * * *

Помимо адреса миссис Фаринтош написала на листке несколько фраз. Специально для сына, чтобы облегчить мне, по крайней мере, начало разговора с ним. Уильям Фаринтош сменил не только образ жизни, но и местопребывание. Он поселился в противоположной части Рединга, откуда ежедневно отправлялся на службу в контору поверенного. И хоть при получении места не обошлось без протекции, кое-чего он добился и собственными силами, так что встречал меня уже бывший клерк, продвинувшийся до положения младшего партнера.

Слова матери сделали свое дело. При иных обстоятельствах Уильям явно предпочел бы не касаться интересующей меня темы, но блудный в прошлом, как я уже понял, сын имел слабость, вытекающую из этого прошлого – покончив с ним, Уильям считал себя обязанными по сей день доказывать, по крайней мере, своей матери, что светлая стезя обретена им навсегда. Видимо, я застал его на той стадии, когда ему все еще трудно не только простить себя, но даже просто смиренно принять факт содеянного когда-то. То, что его поступок касался человека, занимавшего положение ниже его и во многом зависимого, только удесятерял его стыд. Настолько, что он все эти годы даже после примирения не мог смотреть в глаза Эвансу и оттого совсем перестал навещать мать. Поэтому, как бы странно это ни звучало, смерть старика по его собственному признанию стала для него даже в некотором роде облегчением. При том, что он знал, что Эванс простил его и даже искренне радовался изменению его жизни к лучшему, все же осталось (и наверное, должно было остаться) нечто, чего уже не исправить. Фаринтош не мог вести себя так, будто ничего не случилось, а как в таком случае себя вести, не знал. И все же смущение, которое ему приходилось преодолевать при нашем разговоре, не входило ни в какое сравнение с куда более страшным и мучительным стыдом бессилья, переживаемым им в прежние времена и вызванным не только порочными действиями, но и осознанием непреодолимости самого порока.

Тем не менее, по ходу его рассказа с некоторого момента я стал ощущать определенную недосказанность. Сюжет плохо связывался воедино, так как повествованию недоставало некого лица, чье присутствие ощущалось слишком явно. Фаринтош пытался всю вину взвалить на себя, но его хилые плечи плохо подходили для столь тяжелой ноши. При том, что я оценил его готовность к полному саморазоблачению, мне он даже с посыпанной пеплом головой был интересен куда меньше остальных участников. Холмс и, по всей вероятности, Армитедж – вот ради кого я «глотал пыль» по выражению искренне удивленной этим миссис Фаринтош. Предположив, что ее сын пытается пригладить выглядывающие уши того, кто мне был нужен, я предложил ему не заигрываться в благородство и уделить внимание всем персонажам пропорционально их вкладу. Мой упрек в том, что он выгораживает друга, вывел его из себя. Он запальчиво объявил мне, что «тот человек» ему давно никакой не друг, и что он не хуже меня понимает, как низко тот пал, а потому навсегда порвал с ним. Я попробовал внушить ему мысль, что этого недостаточно, но он был непреклонен. Странные, если не сказать инфантильные представления о чести вынуждали его проявлять особую щепетильность в отношении именно тех, кто эту честь в его глазах утратил. Возможно, он не хотел лишать подлеца шанса на раскаяние, которым однажды воспользовался сам. В какой-то момент я понял, что он готов скорее лично покарать того, о ком умалчивал, чем сделаться «доносителем».

Из-за того, что просьба миссис Фаринтош сработала только в отношении сына, его рассказ вышел настолько половинчатым, что я не буду его здесь приводить. Тем более, что на мою удачу, Фаринтош до момента нашей заминки несколько раз упомянул человека, сыгравшего ключевую роль в деле, некого Берджесса, частного сыщика, служившего когда-то в полиции. Из слов Фаринтоша я получил представление, где его можно найти. Очень скоро наша встреча состоялась. Берджесс когда-то не поладил с начальством, из-за чего и был вынужден уйти, но против разговора с действующим инспектором ничего против не имел. Рассказ его состоял в следующем.

Дело было пять лет назад. К нему обратился человек по фамилии Эванс. Он много лет служил дворецким в доме Летиции Фаринтош и в один вряд ли прекрасный день подвергся обвинению в крупной краже. Пропали два драгоценных камня с тиары миссис Фаринтош. Вместо полиции, чтобы избежать лишнего шума, был нанят частный сыщик по фамилии Холмс, который и обнаружил похищенное среди личных вещей Эванса. Несмотря на это, Эванса не отдали под суд, а ограничились тем, что выставили его из дома. Дело в том, что Эванс, несмотря на то, что числился обыкновенным дворецким, тем не менее был у хозяйки на особенном счету.

Надо сказать, что миссис Фаринтош представляла собой довольно любопытный, хоть вовсе и не редко встречающийся тип людей в нынешней Англии. Ее отец, ловкий и удачливый торговец, разбогател во времена картофельного голода. Некоторые уже одним этим фактом вполне довольны, тогда как другие будто сходят с ума от того, что свалившаяся на них обеспеченность словно бы еще резче подчеркивает в их глазах простоту их происхождения, и они бросаются выискивать у себя хоть какие-нибудь мало-мальски давние корни или придумывать себе несуществующие признаки родовитости. Миссис Фаринтош мечтала сделаться респектабельной, как в чужих, так и в собственных глазах, и трудно сказать, чего при ее честности было добиться труднее. Во всяком случае, она, как особа деятельная, не ограничилась мечтами, а прилагала немалые усилия на этом поприще.

Однако невозможно обмануть природу. Скромное происхождение миссис Фаринтош выразилось в том числе и в том, что она сделала то, о чем никогда бы не помыслил даже самый мелкий и захудалый аристократ – приблизила Эванса к себе до совершенно недопустимой степени, позволив ему после смерти мужа стать чем-то средним между советником в практических делах и то ли нянькой, то ли наставником для подрастающего Уильяма. Благодаря этому, Эванс долгие