Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

годы имел возможность за очень даже хорошее жалованье наблюдать, как понемногу портится избалованный материнской любовью характер мальчика, а затем и юноши. Молодой человек на глазах превращался в легкомысленного повесу, проматывающего деньги матери, в связи с чем удостоился от друзей соответствующих прозвищ вроде Филли, Дилли, Филли-Дилли, производных то ли от фамилии, то ли от чего-то еще. Помимо них к Фаринтошу по неизвестной причине в том же качестве прилепилось слово «корнишон» (вероятно, правильнее будет писать Корнишон, потому что в кругу единомышленников оно звучало куда чаще его имени, то есть по сути заменяло его, с чем Фаринтош вполне охотно свыкся). Разумеется, миссис Фаринтош понятия не имела обо всех этих нелепых кличках. Ах, если бы ее неведение касалось только этого! Эванс не раз пытался объяснить ей, к чему все идет, но лишь убедился в правоте тезиса о слепоте материнской любви, одновременно окончательно испортив отношения с Филли-Дилли. Правда, миссис Фаринтош начала поговаривать, что подумывает о том, как бы немножечко начать слегка ограничивать Уильяма в его аппетитах, но… Привели ли эти мысли к чему-либо конкретному, Эвансу не суждено было узнать.

Миссис Фаринтош была столь мила, что даже попыталась всучить ему нечто вроде выходного пособия, однако оскорбленный слуга отказался принять его. Дело было не только в задетой чести. Вследствие бережливости Эванс к моменту увольнения скопил неплохую кубышку. Он понимал, что у хозяйки просто не оставалось выбора и не держал на нее зла, и тем не менее был полон решимости восстановить справедливость хотя бы в отношении собственного имени. Для этого он был готов употребить столько средств, сколько понадобится, хоть все, что у него есть, о чем и заявил Берджессу.

Такой подход впечатлил сыщика, и он сразу же проникся доверием и сочувствием к своему клиенту. Щепетильность и чувство собственного достоинства в простых людях всегда вызывают особое уважение.

Эванс рассказал обо всем, чему явился свидетелем вплоть до своего увольнения. Он был первым, кого миссис Фаринтош поставила в известность по поводу прискорбного происшествия с ее любимым украшением. Дело было вечером. Близилось одно из мероприятий, посредством которых она добивалась поставленной цели – званный прием, и естественно дорогая тиара, подаренная ей отцом на день свадьбы, должна была в очередной раз выполнить возложенную на нее задачу. Кроме того, миссис Фаринтош была женщиной, так что тиара еще и очень нравилась ей. Воспользовавшись поводом лишний раз полюбоваться ею, миссис Фаринтош, отперев секретер, извлекла из него футляр, открыла его и взяла украшение в руки. Она была готова поклясться, что камни не могли выпасть из оправы в этот момент, и все же отсутствие двух ближних к концам полукружья опалов, по одному с каждой стороны, казалось настолько необъяснимым, что она первым делом обшарила пол сначала под ногами, потом и во всей комнате, а затем уже вызвала Эванса, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Филли по обыкновению в это время суток где-то развлекался, и в доме помимо хозяйки находились лишь слуги. Факт, что отсутствовала только часть камней, а не вся тиара целиком, казался странным настолько, что сбивал с толку. Миссис Фаринтош даже не была уверена, что это кража. В самом деле, может быть, камни потерялись еще с прошлого раза? Попросту выпали? Такое, как она слышала, иногда к сожалению случается. Она принялась вспоминать, как давно был этот прошлый раз, и попыталась представить зрительно, как снимает тиару с головы и кладет ее в футляр. Могла ли она еще тогда не обратить внимания на то, что два крайних гнезда опустели? Пока миссис Фаринтош, зажмурив глаза, пыталась помочь мысленному взору обратиться вглубь прошлого, Эванс взял из ее рук тиару, чтобы получше рассмотреть. Без камней сложно было поручиться, и все же ему показалось, что лапки вокруг опустевших гнезд (позже от ювелира Берджесс узнал, что они называются крапанами) как-то неестественно изогнуты, что отличает их от собратьев, надежно удерживающих то, что им доверили.

Из опасений доверять подобное слугам, Эванс, впрочем, без особых надежд собственнолично обыскал гостиную, служащую чем-то вроде парадной залы в дни устраиваемых миссис Фаринтош приемов.

Реакция возвратившегося вскоре Филли-Дилли Эвансу не понравилась. Юноша пришел в смятение и приобрел откровенно жалкий вид, но миссис Фаринтош легко списала это насчет чувствительности сына, глубоко переживающего за нежно любимую мать. С этим ослеплением кровного характера Эванс боролся многие годы и, как ему казалось, отчасти преуспел, но на сей раз даже он был бессилен. Филли согласился, что без серьезного разбирательства не обойтись. Серьезное означало вмешательство посторонних, но миссис Фаринтош категорически не желала связываться с полицией. Она нутром чувствовала, что этому делу лучше бы остаться в пределах дома, что бы в итоге ни выяснилось. Семейное, домашнее, сугубо внутреннее, какое угодно, но только слухи, или тем более суд, абсолютно ни к чему. В конце концов сошлись на том, что следует пригласить частного сыщика.

Работа коллеги, ясное дело, заинтересовала Берджесса особо. «Какие меры предпринял мистер Холмс?» – поинтересовался он у Эванса. Имя это ему ни о чем не говорило. Возможно, этот сыщик из недавних. В последнее время развелось много самоучек, но в одном Берджесс мог поручиться – этот Холмс точно никогда не служил в полиции. Ну, разве что в самых младших чинах, из тех, что совершают обходы, потому что информацию насчет штатов бывшего работодателя Берджесс собирал особенно тщательно, руководствуясь как практичностью (любая фигура подобного рода могла сослужить службу), так и особенной ревностью, проникаться которой имеют обыкновение многие изгнанники.

По словам Эванса, Холмс обыскал все помещения, включая жилые комнаты прислуги и даже самого Уильяма Фаринтоша, на чем тот настаивал. Маленькая коробочка с пропавшими опалами нашлась в платяном шкафу в комнате Эванса под стопкой сорочек.

Несмотря на смятение, дворецкий попытался защищаться. Да, он не мог ответить на многие вопросы, но это, как ему казалось, как раз играло в его защиту, потому что и другие не могли. Теоретически

Эванс, пользующийся полным доверием хозяйки, мог проникнуть в спальню, но как бы он отпер секретер? Молодому Фаринтошу раздобыть ключ или изготовить дубликат было куда проще. Конечно, даже в столь опасной для себя ситуации Эвансу никогда не пришло бы в голову применить такой довод, но он надеялся, что эта мысль доберется до мозгов Холмса без его помощи.

Тем временем Холмс вставил найденные опалы в гнезда и убедился, что они действительно крайне не надежно удерживаются на своих местах. Мог ли дворецкий сам отогнуть лапки-крапаны и вынуть камни? Когда Холмс имел неосторожность в присутствии Эванса предположить вслух, что мог, тот немедленно в ответ предложил Холмсу продемонстрировать на примере соседних камней, как он, по его мнению, это сделал, коль это, как выразился Холмс «не так уж и трудно». Чем поставил Холмса в неудобное положение, так как заставить себя проделать предложенный Эвансом фокус Холмс не решился ввиду вполне осознаваемой опасности испортить ценную вещь. Холмс никогда в жизни не отгибал лапок-крапанов ни на одной существующей в мире тиаре, включая тиару миссис Фаринтош, и не желал приступать к освоению этой практики в присутствии не сводящей с него глаз хозяйки.

– Вот видите! – торжествующе воскликнул обычно сдержанный Эванс.

– Это ничего не доказывает, – возразил Холмс. – Я не могу позволить себе подобные эксперименты, как всякий ответственный человек, ценящий чужую собственность. Вы же находитесь под подозрением в совершении преступления. Значит, в отношении вас справедливо допустить, что вам было все равно, сломаются лапки при попытке их отогнуть или уцелеют. Все равно вы привели тиару миссис Фаринтош в состояние полной непригодности! Как же она наденет ее в таком виде! Даже с целыми лапками это невозможно!

Миссис Фаринтош попыталась несколько своеобразно защитить слугу. Факт, что камни были обнаружены у него, смутил ее, так что она была вынуждена высказываться с осторожностью,