Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

Удирать или умирать – вот так перспектива! А я-то предвкушал что-то вроде развлечения. Нет, работа сыщика, выходит, смертельно опасная, а иногда и унизительно позорная, если приходится сигать по полям, сверкая пятками словно заяц. И с этим надо свыкнуться как с неизбежностью.

Вообще, в этом деле мне предстоит больше присматриваться, как работает Холмс, нежели работать самому. Я еще даже не ассистент. Я – практикант. Студент первокурсник. То, о чем я мечтал. Поступить в университет, попасть в руки знающих людей, чтобы из меня сделали такого же знающего.

Мы вышли на улицу, и я сразу же нарушил важнейшее правило учебы – подсматривать за преподавателем и повторять все его действия, включая непонятные. Я уверенно двинулся напрямик, чтобы пересечь дорогу и углубиться в парк через проем ограде, через который курсировал туда и обратно еще будучи практикующим психиатром, но Холмс ухватил меня за плечо.

– Хозяин любознательный малый может увидеть, где живет «наш знакомый». Нам это ни к чему. Уйдем от окон подальше.

Вот так. Холмс в два счета уже успел понять, что представляет собой этот тип из «Короны». А я ведь имел с ним дело два года назад. Действительно любитель совать нос туда, куда не просят. Подсматривать за докторами и женихами. И за сыщиками не отказался бы, чем они хуже!

Мы свернули вправо и прошли по дороге в сторону Летерхэда ярдов триста. Ограда в том месте начала закругляться, отворачивая от дороги. Я вспомнил, что где-то поблизости должно быть ответвление, связывающее дорогу с въездом через ворота в Сток-Моран. Но мы не дошли до него, решив, что достаточно удалились от любопытных глаз рыжего соглядатая, и прошли через все такую же дырявую ограду. Парк сильно зарос кустарником. Чтобы оказаться вновь напротив жилого крыла, нам пришлось прилично забирать назад. Сначала наугад, пока сквозь ветки не забрезжил наш светящийся ориентир. Первое время я часто оглядывался, присматривая за Холмсом из опасений, что мы потеряем друг друга в темноте из-за разнообразных маневров, коими оказалось насыщено наше движение к дому. Но потом меня увлекла борьба с вездесущими ветками плотно растущих кустов. Я исцарапал руки и, когда мне пришла в голову мысль тихонечко посетовать Холмсу, что зря я не взял перчаток, и что он, как опытный сыщик, наверняка оказался предусмотрительнее, мои глаза, пошарив в темноте, не нашли его. Я замер, чтобы треск сухой растительности не мешал мне расслышать аналогичный шум, создаваемый Холмсом. По счастью, мы почти достигли цели. Я стоял на границе, где парк переходил в примыкающую к дому лужайку, в последней линии кустов. Дом теперь ничто не заслоняло, и в лунном свете прекрасно просматривалась обращенная к дороге стена с окнами всех трех спален. Распахнутые настежь ставни и отчетливо выделяющаяся во мраке горящая лампа как бы приближали среднее окно в мою сторону перед остальными, но выйти на залитую луной лужайку мешало чувство, схожее с часто преследующим меня во снах опасением сделаться вдруг нагим. Несмотря на закрытые ставни крайних окон, мне казалось, что за лужайкой внимательно следят. Что решит Холмс?

Я услышал треск слева и чуть впереди себя и понял, что Холмс не стал дожидаться меня. Пример был подан, и какой! Пока я прикидывал, что лучше – перебежать или проползти опасную зону, Холмс совместил оба приема в одном методе. Стремясь одновременно сделаться и незаметнее, и быстрее, он пересекал открытое чужому взору место на четвереньках как собака, и делал это очень стремительно и ловко. Я восхитился изобретательности своего друга и тотчас последовал его примеру. Но оказалось, что бежать на четвереньках крайне неудобно. Мне даже подумалось, что хитрая затея Холмса в моем случае себя не оправдала – да, я сделался ближе к земле и, значит, незаметнее, но из-за непривычных движений я сильно выбился из сил и быстро отстал. По крайней мере, для меня было бы лучше преодолеть это расстояние обычным способом на двух ногах, но я понимал, что Холмс ничего не делает просто так, и не стал ничего менять. Добравшись до стены со значительным отрывом от меня, он сиганул в распахнутое окно легким грациозным прыжком, почти не прибегнув к помощи рук. Единственным изъяном, с моей точки зрения, в этих в целом безупречно исполненных гимнастических действиях было то, что он зацепил, кажется, ногою оставленную для нас на подоконнике лампу, и я, даже оставаясь в тот момент еще снаружи, отчетливо расслышал, с каким шумом она грохнулась на пол. Когда я влез в окно, то сразу же закрыл ставни, а затем нащупал под ногами и подобрал потухший при падении светильник.

Вовремя же я успел запереть окно! Тут же послышалось настойчивое, прямо-таки яростное царапанье. С улицы какой-то зверь скреб когтями ставни, пытаясь добраться до нас, и у меня мороз пробежал по коже. Коль уж Ройлотт такой злодей, он мог не ограничиться змеей, и в качестве уличной собаки завести себе кого-нибудь похлеще Павлика. Какого-нибудь льва или носорога, а Армитедж со своим свистом так ничего и не заметил. Еще бы несколько секунд промедления, и что бы с нами было!

Внутри оказалось еще темнее, чем на воздухе. Не нашлось даже ничтожной щелки, через которую смогла бы протиснуться хотя бы краешком луна. Я принялся ждать, когда глаза свыкнуться и начнут различать хоть какие-то цвета кроме черного. Перед нашим выходом из гостиницы Холмс взял с меня слово, что я не нарушу тишины даже шепотом без его разрешения, поэтому, я молча уселся на стул в углу комнаты, который тоже обнаружил на ощупь. Глаза и вправду начали понемногу кое-что видеть, и мне показалось, что Холмс ведет себя как-то неспокойно. Что-то чрезвычайно возбудило его нервную и такую чувствительную психику. Вероятно, он догадался о чем-то еще по пути, и теперь искал подтверждения этому в комнате. Все так же на четвереньках он сновал по полу, выискивая какие-то улики. Затем он вскочил на кровать (к моему ужасу прямо в обуви) и принялся высоко подпрыгивать на ней, почти до потолка, отчего ее, боюсь, еще тюдоровские пружины немедленно отозвались жалобно-возмущенным визгом получившей пинок собаки. Затем он присел на корточки, ухватился за спинку у изголовья и, оставаясь на кровати и подпрыгивая уже не так высоко, но часто, взялся бешено трясти и раскачивать кровать, видно проверяя, действительно ли она прикручена к полу, как рассказывал Армитедж. Следующим предметом такой проверки ожидаемо стал шнур от звонка. Холмс ухватился за него двумя руками, поджал ноги и повис, раскачиваясь с ловкостью дикого животного, облюбовавшего тропическую лиану, пока шнур не оборвался. Если прежний шум еще мог остаться не услышанным, то грохот, с каким Холмс шлепнулся на пол, исправил этот недочет с лихвой. Ситуация с каждой секундой складывалась все более неприличная. Не только для тайно проникших в чужой дом сыщиков, но и вообще. Из «Короны» нас за такое, надо полагать, выставили бы, да еще и со штрафом. Да и Ройлотту с его гадиной вряд ли такое понравилось бы. Я все не решался подать голос, помня о строжайшем приказе не предпринимать ничего без приказов. Может, Холмс так проверяет мою дисциплинированность? Или провоцирует Ройлотта? Или успел, в отличие от меня, заметить змею и пытается испугать ее? Когда, опрокинув стол и тумбочку, Холмс взялся скакать по всей комнате, иногда ударяясь головой об стены, я не выдержал. Чтобы прошептать рвущиеся из меня вопросы и требования дальнейших указаний, я тоже упал на четвереньки и поднес голову поближе к его голове, иначе в таком грохоте он просто ничего бы не расслышал.

Звуки, издаваемые им, озадачили меня, потому что я никогда такого от него не слышал. То ли хрюканье, то ли пыхтение… какое-то «Ну и ну!», а еще и «Ух! Ух!». Может, он уже пришел к каким-то выводам? Если «Ух! Ух!» не очень подходил под озарение, то «Ну и ну!» вполне себе. А пыхтением он вероятно пытался распознать какой-нибудь изобличающий преступника запах? Я тоже начал шумно втягивать носом воздух, все еще оставаясь