Дневник убитой женщины - Николай Иванович Леонов

class="p1">— Летушка, не уходи! — нудила она. Заметив полковника, Татьяна бросилась к нему с мольбой: — Товарищ Гуров, вразумите ее! Надумала уволиться, и ничем ее не переубедишь, слушать меня не желает. — Тут она вновь повернулась лицом к подружке: — Где ты себе приличную работу найдешь? Здесь хоть зарплата туда-сюда, на новом месте за гроши пахать будешь. Опомнись!

Покончив к тому моменту с химией, Швецова повернула к поварихе сияющее лицо и запела нечто другое:

В словах этой песни глубокая правда –

Ее не принять невозможно!

Ах, верьте, что все в этом мире ничтожно,

И важно веселье одно!

Либретто, которое узнает любой, даже Гуров, работа которого отнюдь не баловала возможностью часто посещать театр. Швецова исполняла партию Виолетты из «Травиаты» Верди.

— А как же я? Зачем меня одну оставляешь? Мы же подруги! — хныкала Сняткова.

Не слушая и не слыша, Виолетта лишь качала головой в ответ и, поблескивая глазами, продолжала напевать:

Быть свободной, быть беспечной,

В вихре света мчаться вечно

И не знать тоски сердечной –

Вот дано мне что судьбой!

«Не такие уж вы и подруги, вы слишком разные, — подумалось Гурову. — Ты здесь вполне довольна своей участью, Виолетта удручена». Прямо на его глазах «остров Казарновских» превращался в необитаемый. В мозгу молнией блеснула мысль, что до недавних пор «островитян» удерживала вместе девочка Инна. Когда малышка пропала, начался распад сложившегося под этой крышей сообщества, зато здесь появились вредоносные чужаки. Смерть Инны окончательно поставила точку в существовании «острова», разрушавшегося и стремительно исчезавшего в пучине, подобно легендарной Атлантиде или Земле Санникова. Люди, по инерции годами делившие общий клочок суши, словно пробудились и начали разбегаться кто куда.

Лев Иванович не стал искать уединения, он начал допрос Швецовой непосредственно в кладовке, в присутствии кухарки.

— Я к вам пришел, Виолетта Витальевна, — завел разговор полковник. — Хочу расспросить про Марину. Ее все любят и все жалеют, но вы сохраняете критичность восприятия.

— В самом деле? — с вызовом спросила домработница, оборвав пение.

— Скажите мне, Марина была способна на жестокость по отношению к дочери?

Она немного помялась, затем ответила уже без прежней дерзости:

— И да, и нет.

— То есть?

— Когда я пришла к ним в семью, Маринка вроде бы любила Инночку. Иногда вела себя беспечно, иногда безразлично. Есть же слуги, есть муж. А ранее, до моего прихода, когда девочка ходила в садик, у нее была нянечка. Словом, всегда были те, на кого можно переложить заботу о дочке. Если ребенок не обуза, его легко любить. Вот Маринка и любила как умела. Но когда Инночка вернулась, Маринка поступила с ней очень жестоко. Любовью тут и не пахнет.

— Как именно поступила?

— Вы знаете. Запретила Даниилу видеться с дочкой.

— Она как-никак винила его… — неуверенно произнес Гуров, которому тихонько поддакивала кухарка.

— И что с того? — возмущенно перебила Швецова. — Допустим, винила. Допустим, он и впрямь виноват, будь по-вашему, не стану впустую спорить. Но ты включи мозги-то! Девочка перенесла страшную психическую травму, лишилась разума. Для душевного спокойствия и скорейшего выздоровления ребенку требовалось присутствие рядом отца. Значит, надо перешагнуть через себя и сделать так, как лучше для здоровья и для счастья своего дитя. Маринка обязана была впустить Даниила в дом, обязана была позволить свидания с дочерью.

— Если под таким углом посмотреть, — осторожно заметил Гуров, — тогда, пожалуй, вы правы.

— Конечно, права! Я росла без папы, моя дочь растет без папы. Я знаю, как девочке плохо, когда папы нет рядом.

— Ваши родители тоже прошли через развод?

— Через аварию мои родители прошли, — с запалом выдохнула Швецова. — Папа умер на месте, мама осталась без ног. Пока папа был жив, я купалась в его любви, росла в уверенности, что стану оперной дивой, что меня ждет волшебное будущее. После аварии все изменилось. Мама потеряла работу, никому не нужна безногая танцовщица из оперетты, неспособная больше выступать в водевилях и интермедиях. В четырнадцать лет я взяла в руки — вот в эти самые руки! — половую тряпку и отправилась мыть обгаженные подъезды, затем доросла до домработницы.

Кухарка, приложив ладони ко рту, обливалась слезами, тем временем Виолетта Витальевна сотрясала худыми жилистыми руками перед лицом полковника.

— Ничего, кроме грязи и чужих соплей, с тех пор не видела! — задыхалась домработница в остром приступе ненависти к несправедливому жребию, который вытянула ее семья. — И никаких шансов на горизонте. Ни малейшей возможности выкарабкаться из нищеты, получить образование, найти нормальную работу. Только швабра и помойное ведро до конца проклятых дней моих! Надеялась, что выйду замуж и жизнь изменится, да не тут-то было. Прохвост сделал мне ребенка и сбежал в неизвестном направлении.

— Что ж, вы действительно лучше многих здесь понимали, что требовалось Инне.

Швецова внезапно замолчала. Загнанно дыша, она некоторое время пристально вглядывалась Гурову в лицо, затем тихо, почти шепотом произнесла:

— Спасибо, что сказали это.

По ее осунувшемуся лицу потекли слезы. Теперь плакали обе женщины, отчего Гурову сделалось очень неуютно, но он, собрав волю в кулак, нашел силы продолжить:

— Ваши слова об отце заставили меня задуматься. Вы сказали, что девочка не должна расти без папы, осудили Марину за ее решение не пускать Даниила к Инне… Скажите, это вы помогали Казарновскому тайно проникать в дом, чтобы видеться с дочерью?

Татьяна громко ахнула, хлопнув ладонями по похожим на яблоки круглым щекам.

— Раскусили, — призналась Швецова, не пытаясь юлить и отнекиваться.

А даже если бы и попыталась отрицать очевидное, то выдала бы себя. Ее обожание невозможно было скрыть. Виолетта преклонялась перед бывшим нанимателем.

— Вы состоите в интимной связи? — на всякий случай спросил полковник под еще более громкое аханье Татьяны, хотя прекрасно осознавал, что Даниил слеплен из другого теста, он не изменяет Ларисе. Тут что-то другое, невинное, платоническое и вместе с тем очень глубокое и крепкое.

— Конечно нет, как у вас язык повернулся! — скривилась Швецова. Поток слез моментально прекратился, словно его выключили. С гордостью и чувством собственного достоинства она объявила: — Мы питаем друг к другу взаимное уважение. Поверьте, мужчина и женщина могут дружить, не ложась в одну постель.

— Охотно верю, вы производите впечатление порядочной женщины, а Даниил — порядочного мужчины, — ответил Гуров. — Поэтому мне не вполне понятен характер ваших отношений. Вы называете их дружбой, но, простите, вы из разных социальных слоев.

— Хотите сказать, барин не может знаться с домработницей, разве что только спать с ней? — грустно усмехнулась Виолетта.

— В точку. Простите тертого опера за цинизм, но мой опыт подсказывает, что чаще всего происходит именно так.