Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

большую часть ночи Рейнольдс сидел, дремал и смотрел на него, как и Казак, сидевший рядом. Оба они ехали в относительно теплой кабине по одной и той же причине – чтобы оттаять. Казаку пришлось даже гораздо хуже, чем Рейнольдсу, и понятно почему: всю вторую половину пути между Сексардом и Печем – почти тридцать километров – он просидел, как на насесте, снаружи между крылом и капотом грузовика, очищая для Графа лобовое стекло от слепящего снега. С этого крыла, как с трибуны, он и наблюдал за путешествием Рейнольдса по крышам вагонов, граничащим с самоубийством, и теперь, глядя на Рейнольдса, он не хмурился – на лице его было лишь выражение какого-то благоговейного удивления.

Прямая дорога от Печа до дома Янчи составила бы чуть меньше половины того расстояния, которое они проехали, но и Янчи, и Граф были убеждены, что поездка по этому маршруту могла закончиться только одним – поимкой и отправкой в лагерь. Восьмидесятикилометровая полоса озера Балатон перекрывала большинство путей к австрийской границе на западе, и оба были уверены, что между его южной оконечностью и югославской границей ни одна даже самая незаметная дорога не останется без наблюдения. За другими маршрутами на запад – между северной оконечностью Балатона и Будапештом, – возможно, следили, а возможно, и нет, но они не стали рисковать. Они проехали двести километров на север, обогнули северные окраины столицы, а затем направились по главному шоссе в Австрию и, подъезжая к Гьёру, свернули на юго-запад.

Таким образом, дорога в четыреста километров заняла у них четырнадцать часов, и к месту назначения они добрались холодными, голодными и измотанными. Но когда они оказались в безопасности и под домашним кровом, все это слетело с них, словно легкая накидка, ну а после того, как Янчи с Казаком развели в печи жаркий огонь, Шандор приготовил еду, от которой исходил чудный запах, а Граф достал из своих запасов, более чем достаточных, бутылку барацка, их облегчение от благополучного прибытия и ликование по поводу того, что они сумели так переиграть дэгэбэшников, вылились в разговоры, смех и снова в разговоры, и, когда они поели теплого и выпили графского барацка, возвращающего жизнь замерзшим телам и конечностям, все мысли об усталости и сне были забыты. Время выспаться еще будет, у них весь день впереди, чтобы поспать: раньше полуночи Янчи не собирался предпринимать попытку пересечь границу.

В восемь часов по большому новому радиоприемнику, который Янчи недавно установил в доме, они прослушали сводки погоды и новостей. О их собственных действиях и спасении профессора ничего не говорилось, да они и не ожидали этого: коммунисты никогда бы не признались своим сателлитам в таком провале. В прогнозе погоды, предсказывавшем дальнейшие сильные и продолжительные снегопады почти по всей Венгрии, содержался чрезвычайно интересный пункт: весь юго-запад, на территории от озера Балатон до Сегеда на югославской границе, был полностью обездвижен сильнейшей со времен войны снежной бурей, все дороги, железнодорожные пути и аэропорты были полностью заблокированы. Янчи и его товарищи слушали эту сводку молча, что красноречивее всяких слов говорило о чувстве, их охватившем: если бы они предприняли свою попытку двенадцатью часами позже, то ни спасение, ни побег не были бы возможны.

В девять часов, когда сквозь густую пелену снега, повалившего снова, пробились первые серые проблески рассвета, на столе появилась вторая бутылка, и посыпались многочисленные истории. Янчи рассказал об их пребывании в «Сархазе», Граф, уже опорожнивший половину бутылки бренди, с иронией поведал о своей беседе с Фурминтом, а Рейнольдсу который раз пришлось повторять рассказ о своем путешествии по крышам вагонов. Самым жадным слушателем этих историй оказался старый профессор, чье отношение к русским хозяевам, как заметили Янчи с Рейнольдсом, когда встретились с ним в «Сархазе», резко и радикально изменилось. Начало этой перемене и изменениям в их отношении к нему было положено, по его словам, после того, как он отказался выступать на конференции, пока ему не скажут о судьбе сына, а когда он узнал, что сын благополучно бежал, все равно отказался выступать – и русские совсем потеряли над ним власть. Заточение в «Сархазе» привело его в еще большую ярость, а последнее унижение – помещение в один холодный вагон для скота с бандой закоренелых преступников – окончательно завершило его обращение. А когда он узнал о пытках, которым подвергались Янчи и Рейнольдс, гневу профессора уже не было границ. Он ругался так, что не приведи боже.

– Подождите! – сказал профессор. – Вот только подождите, когда я вернусь домой! Британское правительство, их драгоценные проекты, их ракеты – к черту их проекты и их ракеты! У меня есть дела поважнее.

– Например? – мягко спросил Янчи.

– Коммунизм! – Дженнингс осушил свой стакан с барацком и почти перешел на крик. – Я не хвастаюсь, но ко мне прислушиваются почти все ведущие газеты страны. Они послушают меня – особенно когда вспомнят, какую чудовищную чушь я нес раньше. Я разоблачу всю эту чертову гнилую коммунистическую систему, и к тому времени, когда я закончу…

– Поздно, – иронично оборвал его Граф.

– Что значит «поздно»? – возмутился Дженнингс.

– Граф просто хочет сказать, что коммунизм уже и так основательно разоблачен, – успокаивающе ответил Янчи, – и, не обижайтесь, доктор Дженнингс, разоблачен людьми, которые страдали от него годами, а не только один уик-энд, как вы.

– Вы думаете, я вернусь в Лондон и буду сидеть там сложа руки… – Дженнингс резко замолчал, а когда заговорил снова, тон его был спокойнее. – Черт побери, мой друг, это долг любого человека… Ладно, ладно, я поздно это понял, но сейчас я понимаю: долг каждого человека сделать все возможное, чтобы остановить распространение этого гнусного учения…

– Поздно, – так же сухо остановил его Граф.

– Он просто хочет сказать, что коммунизм за пределами своей родины сам по себе терпит крах, – поспешил пояснить Янчи. – Вам не нужно останавливать его распространение, доктор Дженнингс, – оно уже остановлено. То есть он кое-где прививается, но только в ограниченных масштабах, и то лишь среди примитивных народов вроде монголов, которые покупаются на красивые фразы и еще более красивые обещания, но с нами, с венграми, чехами, поляками, другими народами – в любой стране, где люди политически более развиты, чем русские, такая штука не проходит. Возьмем эту страну – кому здесь задурили голову больше всего?

– Надо полагать, молодежи. – Дженнингс с трудом сдерживал нетерпение. – Как всегда.

– Молодежи, – кивнул Янчи. – И изнеженным баловням коммунизма – писателям, интеллектуалам, обожаемым рабочим тяжелой промышленности. А кто возглавил здесь восстание против русских? Те же самые люди – молодежь, интеллектуалы и