Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

– Я бы сказал, что нам необходимо следить за ними, как ястребам, – заметил Рейнольдс.

– Увы, я думал, мы заставили его прозреть, – скорбно произнес Граф. – Похоже, нам никогда это не удастся.

– Похоже, – согласился Янчи. – Но он тоже прав. В одной руке нужно держать большое ружье, а в другой – оливковую ветвь. Всегда должен быть наготове предохранитель, а рука, предлагающая мир, всегда должна быть немного впереди, и нужно быть бесконечно терпеливыми – поспешность, нетерпение могут привести мир к катастрофе. Терпение, бесконечное терпение. Какое значение имеет удар по самолюбию, когда на кону мир во всем мире?

Нужно стараться встречаться с ними в как можно большем количестве областей – в культуре, спорте, литературе, на праздниках, все это важно – все, что сближает людей и позволяет им увидеть глупость шовинизма, но главная дверь – торговля. Взаимодействуйте с ними в торговле, и не важно, на какие уступки вы пойдете, – потери будут ничтожными по сравнению с обретенной доброй волей, развеянными подозрениями. И пусть помогают ваши церкви, как они помогают сейчас здесь и в Польше. Кардинал Вышиньский, действующий рука об руку с Гомулкой в Польше, знает больше о том, как достичь мира во всем мире, который в конце концов должен наступить. Сегодня люди по всей Польше вдыхают запах свободы, свободно говорят, свободно молятся, и кто знает, что могут принести следующие пять лет – и все потому, что люди доброй воли с совершенно разными убеждениями решили уживаться и ладить друг с другом, на какие бы жертвы им ни пришлось пойти, какие бы удары по самолюбию они ни получили.

В этом, как мне кажется, и заключается правильный ответ – не в том, чтобы предложить какой-то план действий, как полагает доктор Дженнингс, а в том, чтобы создать климат доброй воли, в котором эти действия могли бы расцвести и принести плоды. Спросите правителей великих стран, которые должны были бы вести наш больной мир к лучшему будущему, в чем они сегодня больше всего нуждаются, и они скажут вам: в ученых, в еще большем количестве ученых, этих незадачливых гениальных существ, которые уже давно отдали свое неотъемлемое право на независимость, похоронили свою совесть и продались правительствам мира – чтобы они могли работать все усерднее, пока не создадут самое совершенное оружие всеобщего уничтожения.

Янчи замолчал и устало покачал головой. Затем продолжил:

– Правительства мира, возможно, и не безумны, но они слепы, и от их слепоты до безумия всего один шаг. Наш мир отчаянно, срочно нуждается в том, чтобы предпринять усилия, не имеющие аналогов в истории, чтобы узнать себя и узнать других людей нашей планеты так же хорошо, как мы знаем себя, и тогда мы увидим, что другой человек такой же, как и мы, что право, добродетель и истина принадлежат ему в той же мере, что и нам. Мы должны думать о людях не как о какой-то массе, состоящей из разнородных элементов, – нам ведь удобно без разбора представлять себе всех как какую-нибудь безликую нацию. Мы должны всегда помнить, что нация состоит из миллионов маленьких человеческих личностей, таких же, как мы. Говорить о национальном грехе, вине и злодействе – значит умышленно быть слепым и несправедливым, значит не быть христианином. И хотя верно, что нация может слететь с катушек, этого никогда не происходит потому, что она этого хочет, это происходит потому, что она не может иначе, потому что в ее прошлом или в ее окружении что-то не могло не сделать ее такой, какова она сегодня, точно так же как какие-то забытые события, какие-то влияния, которые мы не можем ни вспомнить, ни понять, сделали каждого из нас теми, кто мы есть сегодня.

А с этим пониманием и знанием придет и сострадание, и никакая сила на земле не сможет соперничать с состраданием – с тем состраданием, которое заставляет еврейское общество распространять по всему миру призывы о сборе денег для своих заклятых, но голодающих врагов, арабских беженцев, с тем состраданием, которое заставило русского солдата вложить свой автомат в руки Шандора, с тем состраданием – состраданием, рожденным из понимания, – которое заставило почти всех русских, расквартированных в Будапеште, отказаться воевать с венграми, которых они успели хорошо узнать. И это сострадание, это милосердие придет, оно должно прийти, но люди во всем мире должны захотеть, чтобы оно пришло.

Нет никакой уверенности в том, что это произойдет при нашей жизни. Это рискованное предприятие, оно должно быть рискованным, но лучше, конечно, рисковать, надеясь, какой бы слабой ни была надежда, чем рисковать от отчаяния и нажать на кнопку, которая запустит первую межконтинентальную ракету. Но для успеха этого рискованного предприятия сначала необходимо понимание. Человечество теперь разделяют не горы, реки и моря, а лишь состояние сознания этого самого человечества. Нетерпимость, вызванная невежеством, нежеланием знать, – вот настоящая последняя граница, которая еще остается на земле.

В комнате надолго воцарилась тишина, которую нарушали лишь треск сосновых поленьев в печке, да тихое пение чайника. Огонь как будто бы завораживал, гипнотизировал всех, и они смотрели на него, словно, глядя на пламя долго, можно было увидеть, как сбудется мечта Янчи. Но их заворожил не огонь, а тихий, настойчивый, обволакивающий голос Янчи и то, что́ он говорил, – его слова еще долго звучали у них в ушах. Даже профессор больше не гневался, и Рейнольдс с сухой иронией подумал: «Если бы полковник Макинтош мог знать, какие мысли проносятся сейчас в моей голове, то сразу же по возвращении в Англию я стал бы безработным». Через какое-то время Граф встал, обошел всех, наполняя пустые стаканы, затем снова занял свое место – и все это молча. Никто даже не взглянул на него – казалось, никто не хочет первым нарушить тишину, да и вообще не хочет, чтобы она нарушалась. Каждый был глубоко погружен в свои мысли. Рейнольдсу очень кстати вспомнился давно умерший английский поэт, который много веков назад сказал почти то же самое, что только что говорил Янчи, но его мысли прервал резкий, напористый телефонный звонок, и он совпал с тем, о чем думал Рейнольдс. По ком звонит колокол? Ответ не заставил себя долго ждать: он звонил по Янчи.

Янчи, выведенный звонком из глубокой задумчивости, выпрямился, переложил стакан в правую руку, а левой взял трубку. Трезвон резко прекратился, и вместо него все в комнате ясно услышали пронзительный вопль, протяжный мучительный крик, перешедший в тихий жуткий шепот, когда