Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Они стояли в разных концах класса, бледный, маленький Лорий и огромный, ссутулившийся Шатовалов за предпоследней нашей партой в третьем ряду. Любящий учитель и любимый ученик. Шатовалов уперся в Лория немигающими глазами и тоже побледнел.

— Сдавал, — сказал он.

И еще постояли, посмотрели. Шатовалов все спокойнее и тверже, а Лорий все растеряннее... А потом... Впрочем, тут я, кажется, перестал наблюдать. Тяжело было глядеть на Лория Меича. И что, думал я, он сделает, если догадается?! Вспылит? Закричит? Бросит в Шатовалова тряпку?

Нет, ничего такого не случилось.

— Значит, потерялась где-то, — сказал Лорий Меич, тоже твердея голосом к концу фразы. — Ну что ж, ребятки, займемся новой темой? — И он начал объяснять.

Шатовалов остался без отметки, а на следующей контрольной решил все, и на годовую вся эта история не повлияла. Все пошло, как шло.

А в девятом Лорий от нас ушел.

Его пригласили завучем в только что открывшуюся математическую школу, и из всего класса он забрал туда одного Шатовалова.

Ваня Голодов пошел работать на радиозавод, кое-как закончив восьмой класс. Вот и все.

Бронюс Бушма

...А ВЕСНУШКИ ОСТАЛИСЬ

Когда солнце поднялось над холмом, мужчины, ремонтировавшие трактор, не выдержали — пустили по кругу кувшин со свежим пивом. Даже с молотилки мне видно, как ходят их кадыки. Колхозный сторож Нови́цкас знай снует с кувшином: в амбар и назад. Этому хитроватому, однорукому человеку как будто вовсе нет никакого дела до Пепкиного трактора. А ведь люди разбредутся кто куда, и останется ячмень необмолоченным неизвестно на какой срок.

Женщины улеглись в саду под деревьями. Только Яни́ны нет среди них. Сидит одна в стороне и колоски в ладонях перетирает. Натрет полгорсти и дует, пересыпая зерна с ладони на ладонь. Красивая Янина. Другой такой девушки нет в нашей деревне. Такая красивая, что даже веснушки ей идут. До сих пор не могу понять, и зачем только ей понадобилось сводить их. Захожу раз к ним в избу и вижу: сидит Янина перед зеркалом и натирает лицо какой-то мазью. Увидала меня, как схватит со стола платок, как начнет им щеки тереть. Мне даже страшно стало, вдруг глаза себе повредит.

— Ну, чего вытаращился? — разозлилась она. — В первый раз, что ли, видишь?

— Вилы принес, — говорю.

— Принес и ступай восвояси.

— По мне можешь краситься сколько хочешь, — отвечаю, — очень мне нужно...

— И хорошо, что не нужно. А если так уж хочешь знать, то вовсе я и не крашусь, а веснушки свожу.

От этого протирания лицо Янины сделалось совсем красным. Никакие веснушки не видны. Но они есть. В деревне всем это известно.

— Не поможет, — объясняю, — твоя жидкость. Дедушка сказал, что веснушки сходят от лягушачьей икры.

— Еще чего не хватало! — с отвращением произносит Янина. — Не говори только Рапо́ласу, хорошо?

— Могу и не говорить, — пожимаю плечами и ухожу.

«И при чем здесь мой Раполас?» — размышляю по дороге. Хотя брат, по словам матери, в последнее время тоже дурака валяет. В такую пору в деревне даже босоногого мальчишки не встретишь, а он, вернувшись с работы, каждый вечер купаться мчится. Хочу, говорит, так закалиться, чтобы зимой плавать. Ума не приложу, зачем ему потребовалось зимой в речку лезть! Сначала я думал, подурит, тем и закончится. Но оказалось, Раполас решил твердо. Уже целый месяц так: с работы — и к реке. Из-за этой спешки даже полотенце забывает. Потом кричит мне с берега, чтобы принес. А я нарочно не тороплюсь — пусть покричит. Нашел слугу. Когда возвращаемся, мать принимается выговаривать:

— Стыда у вас нет, раскричались на всю деревню поздним вечером.

Раполас вину сваливает на меня:

— Скажи спасибо этому ленивцу. Ничего, как нормальный человек, не может сделать!

— Сам виноват, — заступается за меня мать, — носишься как угорелый...

— Так уж и ношусь! — огрызается старший брат и при этом пристально смотрит на меня.

На всякий случай ныряю в постель и притворяюсь, что сплю. Спустя несколько минут в комнату заходит Раполас. Садится на кровать и курит. Сигарету за сигаретой. Не выдерживаю и принимаюсь кашлять.

— Начадил тут, как черт! Хоть бы окно отворил... — ворчу.

— Понимаешь, нервничаю, — говорит и окно открывает.

— А что, — спрашиваю, — опять стекла в тракторе высадили?

Теперь брат грозит уже всерьез:

— Будешь за мной шпионить — голову оторву!

— За что, если вся деревня говорит...

— Что говорит?

— Что тебе девки окна повыбивали.

Раполас больше ни о чем не расспрашивает. Но даже в темноте можно разглядеть, как дергается его левая бровь — верный признак, что брат разозлился не на шутку. Я тоже молчу. Зажмуриваюсь и пытаюсь уснуть.

— А что там еще болтают? — вдруг слышу опять его голос.

— Больше ничего.

— Дам покататься на тракторе, — соблазняет брат.

— Гайле́не ругалась, что ты ее псу лапу покалечил.

— Пусть привязывает. Проходу никому не дает. И все?

— Все.

Раполас подносит сигарету к часам, а потом подходит к окну.

— Смотри мне — ни мур-мур... — предупреждает.

Я не отвечаю. Натягиваю по самую шею одеяло и вскоре засыпаю.

...А Раполас ухитрился исчезнуть даже в тот вечер, когда его провожали в армию. Янины тоже нигде не было видно. Напрасно я все углы облазил. Даже в колодец заглянул — как сквозь землю провалились.

Брат появился под утро, когда запели первые петухи.

— Куда это ты подевался? — спрашиваю.

— А что, хватились меня?

— Нет, просто я искал...

Он пренебрежительно махнул рукой, но потом вдруг сказал:

— А ты у нас настоящий мужчина. Я даже не думал, что умеешь язык за зубами держать.

— Ты не думай, я вовсе не потому молчал, что ты давал покататься... — Но закончить мне почему-то не удалось, в горле защипало, и я вдруг, как последняя плакса, разревелся.

— Да ты что это?

— Не хочу, чтобы ты уезжал...

— Хочешь не хочешь, а реветь нечего. Армия есть армия. Главное... Ну да ладно. Светает уже. Ты поспал бы.

Я не перечу Раполасу, а утром кляну себя, что проспал и не проводил брата до города.

...А веснушки Янине так и не удалось свести.

— Говорил, икрой надо было, — напоминаю я, встретив ее как-то у мостика.

— Да ну их! — беспечно отзывается Янина и, спустившись к воде, начинает мыть запылившиеся ноги, а я принимаюсь бросать с берега камешки. — Не брызгайся, ты что, с ума сошел!

Камешки шлепаются почти рядом с ней.

— Берегись —