Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Он повертел ручкой, не зная, на что решиться: обычно в конце каждого сочинения он писал несколько слов, что-то вроде маленькой рецензии. Блуждая взглядом по последней странице, он заметил отсутствие двух запятых в сложносочиненном предложении и машинально подчеркнул ошибку.

И лишь после этого написал: «Не забудь, что и в Данивее люди должны быть грамотными и расставлять запятые по местам». Недовольный собой, он хмыкнул, поставил пятерку за содержание, потом, через дробь, четверку за грамматику и, наконец, быстро расписался.

«Что же все-таки напишет Анджела в выпускном сочинении? Нет, я не так уж любопытна, во всяком случае, не настолько... но странно, я умру, наверное, если не узнаю... и она на меня как-то так смотрит... почти мирно... с чего бы это?»

Дина давно закончила работу, несколько раз проверила ее, но сдавать не спешила: то одна подруга, то другая передавали ей записочки с вопросами, как ставятся запятые в том или ином случае, а может быть, вообще никаких знаков ставить не надо. Филипп Антонович читал за столом свежую газету. Он все чаще закуривал и, приоткрыв дверь, выпускал дым в коридор. Время от времени появлялись другие учителя, неуверенно вышагивали между рядами, ободряя тех, кто находил минутку поднять к ним глаза: «Давайте, давайте... повнимательнее... лучше ничего не пишите, чем писать то, в чем вы не уверены... уже недолго осталось, еще несколько дней — и все». Заглядывал в класс и Остров. Вертелся вокруг Филипка, что-то долго шептал ему и разочарованно удалился, услышав вместо ответа неопределенное «хм‑хм». Через некоторое время он возник снова и, смущенно улыбаясь, на цыпочках подошел к Дине. Поняв, что он шепчет, Дина с трудом удержалась от язвительной реплики: «Что, подвел запасной вариант?» Сжав зубы, она справилась с собой и только тогда процедила: «Ладно, посмотрю». Не сказав больше ни слова, Остров взял черновик Анджелы и почтительно подал Дине.

Она прочитала сочинение соперницы залпом. Действительно, Анджела и на сей раз не стала рисковать: темой избрала творчество классика, юбилей которого отмечали год назад, предложения были предельно простые, во избежание лишних запятых. Править было почти нечего: Дина убрала лишнее «в» в слове «участвовали», потом, уже просто для форса, заменила «локоть к локтю» выражением «плечом к плечу» и вернула черновик с припиской: «Если не ошибешься при сдирании, пятерка гарантирована». Ей не хотелось оставаться в классе. Она встала и вышла.

Яркое солнце ослепило ее. Она закрыла глаза и даже заслонилась рукавом. Вспомнила уголок школьного двора за кустами уже отцветшей сирени и побрела туда. Вокруг стояла тишина, лето набирало силу, и девушка шла по мягкому асфальту медленно, никуда уже не торопясь, бормоча что-то себе под нос — не то мелодию, не то стихи, кто знает…

Кристина Лялько

КОСЦЫ

Косили втроем. Впереди, пуская косу на весь размах руки, широко и тяжко ставя ноги, шел Павел. Едва поспевая вслед, задышливо частил круглый, грузноватый Винцусь. И уже как-то совсем наособь, оставшись далеко позади, не спеша клал ровный прокос Яська Мамонов.

— Глянь, Мамон чуть шевелится, как неживой. Думает, кто-то за него выкосит, — зашипел Винцусь, как только Павел остановился точить косу.

Павел медленно повернул голову: весь красный, словно ошпаренный, Винцусь стоял за его спиной и моргал маленькими круглыми глазками. Все так же медленно Павел нагнулся, взял с прокоса горсть травы и обтер косу. Потом достал из кармана брусок и только тогда ответил:

— А вы, брат, два сапога пара. Тот чуть тащится, а ты плетешь тут что попало, траву только изводишь. — Зажав косовище под мышкой, он провел несколько раз бруском, тронул пальцем лезвие и оглянулся назад: метрах в ста за ними, казалось, не шел, а плыл по лугу щуплый, невысокий Яська.

Павел усмехнулся и снова глянул на Винцуся:

— И не шипи, как гусак, а давай вот косу точи, не то, глядишь, Яська догонит — пятки подрежет. — И, повернувшись к прокосу, легко, словно играючи, пустил косу полукругом.

Винцусь какое-то время стоял столбом, а после начал косить, так и не наточив косу и злясь еще пуще, что та не режет.

Яська и правда порядком отстал от мужчин, едва уже видел их из-за высокой, по пояс, травы.

Что-то странное творилось с ним в это утро. Он и сам не очень понимал себя, только все улыбался растерянно, прислушиваясь, как счастливо трепещет в груди сердце. По шею мокрый от высокой росистой травы, еще более щуплый в прилипших к телу широковатых для него военных рубашке и галифе, с редкими рыжеватыми прядями влажных волос. Яська то и дело останавливался, вынимал из глубокого кармана брусок да так и застывал, держа его без дела в вытянутой руке.

Из-за молодого ольшаника вставало солнце. За рвом, за густым ольшаником, в ельнике, затаенно стонал лесной голубь; видно разбуженная им, сердито затрещала сорока, гулко перекликнулись между собою дрозды.

Остро запахло валерьянником. Вместе с росой солнце поднимало и цедило над лугом терпкий, кружащий голову аромат. Из высокой травы, из-под самых ног Яськи, серыми комочками выпархивали, разлетаясь в стороны, мелкие пташки.

Осторожно, словно опасаясь разрушить хрупкую эту красоту, опускал Яська косу. С тихой покорностью падали розовые трепещущие медуницы, податливо-мягко стлался в прокос душистый аир, весь в зеленых стручках, похожих на молоденькие огурцы, кустисто ложилась густая, не охватить косой, пахнущая свежей рыбой, речным илом и водорослями осока.

Снова нерешительно останавливался Яська, снова, не двигаясь, глядел, слушал. В какой-то момент с удивлением почувствовал, как рождается и растет в душе несогласие с настырным призывом Павлова бруска, отбивавшего косу где-то уже на другом конце луга, с неумело-торопливым, ненасытно-алчным звуком косы Винцуся, лязгавшей совсем рядом за круглым лозовым кустом. Захотелось остановить их, крикнуть: «Погодите, хлопцы, постойте! Гляньте, какая красота!» Но тут же он представил недоуменный взгляд Павла, рябое насмешливое лицо Винцуся и — не двинулся.

Неожиданно пришло и пронзило все его существо ощущение мгновенности этой красоты. Он как-то беспомощно оглянулся, словно бы надеясь найти опровержение этому чувству, и увидел длинные прямые ленты прокосов. Трава еще была свежей, живой, но солнце вставало все выше, лучи его тянулись к прокосам, припекали... Он попытался утешить себя, что так все и должно быть, спелые травы гибнут, чтобы дать место новым, так на земле заведено испокон веков, таков нерушимый закон существования всего живущего. Но рассуждение это не помогло, не утешило: ясная, какая-то детская радость, которая так торжественно звучала в нем все утро, начала угасать, блекнуть. Только сейчас почувствовал, как пьянит, расслабляет тело первая усталость, и, не