Всем выйти из кадра! - Лилия Владимировна Волкова

с пробуждения до выхода из дома, он чувствовал нарастающий внутри жар. Регулярное измерение температуры не успокаивало, а только нагоняло паники: серебристая черта в градуснике удлинялась и удлинялась, добравшись в итоге до отметки «39». И как работать, бегать по лестницам, встречать гостей, если ему даже стоять тяжко?!

В метро Матвей чуть не вырубился. Не стоило ему садиться: тяжёлые веки закрылись сами, вопреки его желанию. Хоть руками их придерживай: растопыривай пальцы – и держи! Услышав название нужной станции, он пришёл в себя и выскочил, оттолкнув входящего в вагон пожилого мужчину, который грозил ему кулаком из-за закрывшейся двери, пока поезд не укатил в тоннель.

В троллейбусе Матвей, забившись в угол, ухватился обеими руками за поручень. Народу набилось полно, и сегодня это оказалось кстати: попутчики подпирали его со всех сторон, удерживали в вертикальном положении боками, животами и спинами. К концу поездки его укачало и разморило, на пару минут он, кажется, даже заснул. А когда проснулся, почувствовал, что лихорадка ушла, оставив на память липкий пот на коже и сосущую пустоту внутри черепа.

Из-за этой пустоты он тупил и тормозил больше, чем в первый день работы: встречать гостей пошёл без пропусков для них, забыл принести в студию распечатанный текст для ведущих и полчаса ходил туда-сюда в поисках банок с сахаром и солью.

Банки – коричневые и пузатые, как тыквы, – всегда стояли на столе, пока повар готовил. Они были совершенно одинаковые, и, чтобы не перепутать содержимое, кто-то (ещё до Матвея) присобачил на каждую из них наклейку. «САХАР» было написано белыми буквами, «СОЛЬ» – зелёными. Логики в этом не было никакой. Где вы видели зелёную соль? Но все привыкли, и Матвей в конце концов тоже.

Так вот, эти самые банки пропали, исчезли, испарились, как будто никогда и не существовали. Матвей трижды перерыл шкаф, где хранилось кухонное оборудование. Сходил в студию проверить: может, кто-то их уже забрал? Вернулся к шкафу, простоял около него минут пять, тупо глядя на полки. Ну нет их, хоть ты тресни! Когда Матвей вернулся в студию в третий раз и снова без банок, к нему подошёл Лёша:

– Соль и сахар принёс? Надо начинать запись, Валентин уже копытом бьёт.

Матвей растерянно развёл руками:

– Лёш, нет их нигде. Всё обыскал, как сквозь землю провалились.

– Да? – Лёша посмотрел на него скептически. – Ладно, сам схожу посмотреть.

Не больше чем через минуту Лёша вернулся в студию с банками в руках.

– Стояли себе на полке, как родные. Не понимаю, как ты умудрился их потерять. Ты вообще сегодня какой-то… прибабахнутый. Всё окей? – Лёша не ругался, он был довольно добродушным парнем.

– Норм, – Матвей мотнул головой, и в её глубине что-то забултыхалось, как будто мозг уменьшился в размерах и свободно двигался внутри черепа. – Извини. Теперь вроде всё? Я пойду посижу, пока запись не закончится. А потом всё уберу.

Стараясь двигаться плавно, без резких движений, Матвей поплёлся в угол студии, где можно было покемарить на остатках старых декораций. Их было полно во всех углах: крашеные кубы и параллелепипеды из фанеры, стенды на ножках и без, смятые разноцветные полотнища. Всё это напоминало то ли помойку, то ли королевство из сказки про Спящую красавицу: все люди заснули, всё вокруг заснуло вместе с ними и за сто лет покрылось толстым слоем пыли. Даже пол был чище, чем этот хлам. Матвей сел на бурое покрытие неизвестного роду-племени, привалился боком к какой-то деревянной штуковине, положил голову на её край и стал смотреть в противоположный угол, где за камерой стояла Дина.

Он ни разу к ней сегодня не подошёл, впервые за последние две недели. Просто не знал, что сказать. И не мог сформулировать, чего ждёт от неё: чтобы попросила прощения? чтобы простила его за то, что влез, куда, наверное, не стоило? Почему вообще так сложно извиняться, если налажал по-настоящему? Чем больше твоя вина, чем сильнее тебя жжёт стыд, тем труднее произнести три простых слога: «из-ви-ни». Если кого-то нечаянно толкнул, то они вылетают на автомате, потому что ясно же – никто не виноват, просто так сложилось. А если ты обидел человека всерьёз, и знаешь, что обидел, и она знает, что ты знаешь…

Матвей проснулся так резко, что вздрогнул и шарахнулся башкой об деревяшку. Как он умудрился заснуть? Сидел себе, думал, слушал, как ведущие переговариваются с Валентином, как звякают ложки-поварёшки, – и отключился. Позорище. Хорошо бы никто не увидел, как он давил храпака на рабочем месте.

Но уже через секунду стало ясно, что всем не до него и что, пока он дрых, случилось что-то серьёзное. У повара было такое лицо, будто он вместо своих «валентинок» проглотил дохлую лягушку, причём сырую. Ведущий Юра изображал огорчение, но получалось у него плохо: губы всё время норовили сложиться в улыбку. Примерно то же самое происходило со стоящими неподалёку операторами (из-за камер вышли все, кроме Дины).

А посреди студии бушевала Оксана: размахивала руками, грозила кому-то пальцем, стучала по столу. Выкрикивала она что-то невнятное, Матвей только с третьего раза разобрал фразы «вы все меня ненавидите» и «я этого так не оставлю». Неизвестно, сколько бы всё это продолжалось, но тут прибежал Лёша с литровой бутылкой воды в руках, отвинтил крышку и протянул воду Оксане.

Матвей так пил только раз в жизни – когда однажды летом они с Димоном полдня носились во дворе, забыв про еду и питьё. И когда он к обеду вернулся домой, то налил себе воды из-под крана в самую большую кружку и пил, пил, пил, пока не почувствовал, что сейчас лопнет.

Как столько воды влезло в Оксану, тоже было непонятно: она глотала и глотала из бутылки, и казалось, не остановится никогда. Это было так завораживающе и страшно, что все стоящие вокруг замолчали и перестали улыбаться. А она вдруг бросила бутылку прямо под ноги, со всхлипом втянула в себя воздух и заплакала.

Матвей совсем не удивился, когда Дина выбежала из своего угла, обняла Оксану и повела в глубь студии. Дина всех лечила, всем помогала, всех понимала. И все её слушались. Когда она злым шёпотом велела всем «валить отсюда и оставить человека в покое», народ рассосался немедленно. Даже повар Валентин, обычно не упускающий повода поворчать или пошутить, безропотно поплёлся в гримёрку, бормоча «не понимаю, не понимаю, ничего не понимаю, как это могло произойти, как это могло, как…».

Пока Матвей убирал кухонные принадлежности, Лёша наконец рассказал ему, что случилось. Сегодня Валентин готовил два блюда сразу: