Всем выйти из кадра! - Лилия Владимировна Волкова

какие-то котлетки («масюпусенькие, на один укус; не котлеты, а недоразумение») и компот из ревеня («ревень – это какие-то зелёные палки, я раньше даже не слышал о таком»). Сначала компот варил. Помешивает и твердит: «Сахарку побольше надо, ревень кисленький, сладости требует». Потом намешал фарша, насыпал специй и соли, начал жарить. Когда всё было готово, Валентин котлету на тарелку положил, украсил зеленью и подал Оксане: пробуй! Она от котлеты кусочек отковыряла, в рот положила и как-то странно на Валентина смотрит. А тот, наверное, думает, что она от восторга онемела, и повторяет как заведённый: «Оксаночка, вкусно? Вкусно же? Я сегодня в ударе, должно быть потрясающе вкусно!» А сам тем временем компоту ей наливает. Оксана котлету прожевала, проглотила и улыбается, но как-то неуверенно. Пытается тарелку с котлетой Юре отдать, а тот не берёт, потому что тоже видит: с Оксаной что-то странное творится. А потом Оксана компотика глотнула. То есть в рот взяла, а проглотить не может: стоит, молчит, компот во рту держит. Но всё равно пытается улыбаться. «Профи, ничего не скажешь», – с уважением заметил Лёша. А когда всё-таки проглотила, произнесла голосом замороженной селёдки: «Спасибо. Валентин. Очень. Вкусно» – и попрощалась со зрителями. Режиссёр сказал: «Стоп мотор!» – и тут началось!

– Я так ничего и не понял, Лёш, – Матвей домывал посуду, а Лёша вытирал и относил на место. – Что было не так с котлетами и компотом?

– А ты так и не попробовал? Я ж тебе предлагал, – ухмыльнулся Лёша. – Ладно, ладно, ты и так сегодня не в себе. Заболел, что ли? Или не выспался? А что пробовать не стал – правильно. Я компот лизнул только и выплюнул сразу, меня чуть наизнанку не вывернуло. Кислое и солёное одновременно. Как рассол, только не вкусно, а противно почему-то.

– А-а-а! Я понял! – Матвей шлёпнул себя мокрой рукой по горячему лбу. – Кто-то поменял местами банки, то есть то, что в них лежало, да? И котлеты получились сладкие, а компот – солёный.

– Точно. А эта мелюзга, которую Валентин котлетами называет, я её тоже попробовал. Знаешь, сладкий жареный фарш – ещё бóльшая дрянь, чем солёный компот из палок.

Когда с посудой было покончено, Лёша заторопился по делам:

– Ну давай, Матвей. Ты, если хочешь, можешь прям сейчас домой чапать. Записей сегодня больше нет, а со всякой мелочовкой я без тебя справлюсь.

– Да? Ладно, – Матвей от такой заботы растерялся. С одной стороны, ему сейчас больше всего на свете хотелось лечь под одеяло и больше никогда не вставать. С другой – чем раньше он придёт домой, тем больше вероятность, что его выведут на чистую воду. Хотя надежда на то, что и сегодня получится скрыть болезнь, была полным идиотизмом: мама, с её чутьём, на раз-два разоблачила бы любого шпиона, а уж родного сына – тем более.

Он окликнул Лёшу, когда тот был уже в дверях:

– Лёш! Я вот чего не понял: сахар и соль совершенно по-разному выглядят. Ну открыл повар банку, зачерпнул – должен же он был заметить! И ещё, – Матвей перешёл на шёпот, – кто мог это сделать? И зачем?

Плетясь из редакции в студию, где он оставил куртку и рюкзак, Матвей мысленно спорил с Лёшей. Ну, предположим, Валентин – самовлюблённый болван и перед камерой думает только о том, каким бы боком повернуться и как пошутить. Но какой он профессионал, если по виду не отличает соль от сахара? Это даже Матвей смог бы.

Второе: кому надо было устраивать такую подлянку Оксане? Она, конечно, не самый приятный человек: то придирается, то капризничает, иногда угрожает пожаловаться начальству, но устроить такое – это жесть. Лёша предположил, что кто-то так пошутил, но Матвей в это не верил: все знали, что Оксана всегда снимает пробу первой, а значит, поиздеваться хотели именно над ней.

Теперь Матвей понял, почему никак не мог найти треклятые банки: как раз тогда злоумышленник и менял местами их содержимое. Теоретически можно вычислить, кто это сделал. Нужно опросить всех, кто был тогда в студии и гримёрке, сверить показания и составить график перемещений с указанием времени…

На пороге студии Матвей споткнулся и обязательно бы грохнулся на пол, если бы его не подхватил Павел:

– Ты чего тут? Ваши все ушли уже, да и наши тоже. Только Динка до сих пор там вместе с Оксаной. Но ты их не трогай. Я попробовал подойти, чтоб Оксану… ну, поддержать, что ли, а меня выгнали. Ладно, пока. До завтра.

Матвей кивнул в ответ, сделал шаг от двери и понял, что силы кончились. История с Оксаной, суета и всеобщее возбуждение на какое-то время заставили его отвлечься, но сейчас он снова почувствовал, как крепко в него вцепилась болезнь. Пустила корни, вросла намертво, как дерево в землю. Не выдернешь. Голова снова была горячей, как только что сваренная картошка, да и соображала немногим лучше, чем безмозглый корнеплод. Куда ему расследование проводить? Доковылять бы хоть как-нибудь до дома. Но сначала надо поговорить с Диной.

Он должен попросить прощения – и сделает это прямо сейчас. А заодно нужно извиниться перед Оксаной. Пусть не он нахимичил с банками, но он мог и должен был до записи заглянуть в каждую из них. И тогда ничего бы не случилось. И Оксане не пришлось бы пить мерзкий солёный компот, а потом плакать у всех на глазах. Он должен извиниться, потому что хорошо знает теперь, каково это – когда ты всем не нравишься и всем на тебя наплевать. Никто такого не заслуживает. Никто.

– Привет, – он обратился к обеим девушкам сразу, но первой отозвалась Дина.

– Привет.

– Вроде виделись, – слабым голосом произнесла Оксана и еле-еле улыбнулась. Она казалась бледной, от потёкшей туши под глазами появились тёмные круги, а причёска разлохматилась.

Следующие две фразы Матвей и Дина произнесли одновременно: сначала хором сказали «извини», сразу следом «да ладно».

– Вы, смотрю, спелись, – Оксана чуть ожила, – синхронно разговариваете.

Дина пожала плечами, а Матвей обратился к Оксане:

– Я виноват, наверное. Нужно было проверить…

– Да брось ты, – Оксана устало махнула рукой.

– Я могу попробовать узнать, кто это сделал, если хочешь.

– Даже не вздумай! Ерунда всё это. Я сорвалась просто. У меня дома… Проблемы, короче. Вот и не выдержала. Была бы в нормальном состоянии, может, просто посмеялась бы. Потому что это ведь смешно, правда? Стою я, вся из себя такая, – она встала со стула, выпрямилась, изобразила на лице профессиональную улыбку. – Валентин из кожи вон лезет, котлету мне подсовывает. Откусила и не пойму: что за фигня? Но жую. – Оксана выпучила глаза и