Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

В палате тихо, и наши голоса не нарушают эту тишину. Я беру одежду.

— Передайте им от меня спасибо, — еле слышно произношу я.

Поезд из Токио в Хиросиму идет почти целый день. Мне не спится — я все время смотрю в окно на города и деревни, которых никогда раньше не видел.

— Как меня привезли в Токио? — спрашиваю я у Мэгуми. В поездке мы перешли на «ты».

— Так же — на поезде, — отвечает она.

— Значит, поезда ходили?

Она кивает.

Я смотрю на нежные зеленые поля, на холмы с деревьями, на узкие тропинки и одинокие домики. Интересно, как сейчас выглядит Хиросима.

Отлично помню, каким был город до того дня: металлические фигурки птиц на мосту Иэнко, лодки на реке Мотоясу, гремящие трамваи — из дерева и металла, причудливый купол здания торгово-промышленной палаты, уличная суета.

— Первый раз у нас с Хиро совпал выходной, — говорю я, все еще глядя в окно. — Если бы бомбу сбросили накануне или на следующий день, я был бы на заводе, штамповал детали для самолетов. Но кто-то спросил, не смогу ли я поменяться выходными. Я согласился и в день бомбардировки остался дома. А если бы я отказался, все было бы иначе, и никто не потащил бы его в эту реку. Он все еще мог бы жить.

— У вас же есть такое выражение — сиката-га най. Знаешь, что оно значит? — спрашивает Мэгуми. — Сиката-га най?

Я смотрю вдаль: цветочные поля, дороги, дома и деревья сливаются в единое целое.

— Сиката-га най? — повторяю. — Это значит «ничего не поделаешь».

— Ты принял решение в тот момент. Успокойся и живи дальше. Ты привел Хиро к реке, чтобы спасти от огня. Это был ваш единственный шанс. Не вини себя в смерти друга. Скорее всего, если бы ты не поменялся выходными, ты бы и сам погиб. И что тогда стало бы с Кэйко?

Мы молчим. Все слова вылетели у меня из головы, но я нутром ощущаю, что между нами что-то происходит — миллион эмоций в секунду — и в этот момент я осознаю свое чувство к Мэгуми.

Отвожу взгляд, смотрю в сторону: восторг и боль одновременно.

После мы как-то напряженно перебрасываемся словами о всякой ерунде: что поезда неудобные, а газеты громоздкие. В конце концов сон побеждает меня и относит на берег моря, омываемый волнами.

Мэгуми взяла с собой еду и, когда я просыпаюсь, она достает контейнеры с рисом и рыбой:

— Поешь.

Я беру палочки и салфетку.

— Это в больнице так позаботились о тебе, — объясняет она.

— А кто купил мне билет?

Она задумчиво жует.

— Мы скинулись.

— Я верну деньги.

Мэгуми улыбается.

— Не нужно. Это подарок.

— Вы все очень добры ко мне. Спасибо. Но я не могу этого принять.

— Почему? Потому что мы американцы?

— Нет.

— Потому что мы ваши враги?

— Ты не враг мне. Ты…

— Может, потому что ты слишком гордый?

Я опускаю глаза и бормочу под нос:

— Потому что я этого не заслуживаю.

Слышу ее глубокий вдох.

— Разве ты не заслуживаешь счастья? — спрашивает она.

Я молчу.

— Жить и радоваться? С мыслями о будущем? Может, если ты найдешь Кэйко, тебе будет легче идти дальше?

— Ничего я такого не заслуживаю, — говорю ей. — Я подвел своего лучшего друга. И его сестру. Как мне жить с этим? Он умер, чтобы я мог спасти ее, а я не справился!

— Ты сделал все возможное! — уверенно произносит она.

— Нет. Я не должен был оставлять ее. Надо было нам идти вместе.

— Если бы ты продолжал нести девочку, вы никогда бы не добрались до больницы. И сейчас бы оба были мертвы. Ты сделал самый правильный выбор в тот момент. Дал шанс на спасение — себе и ей. И это было единственное верное решение.

Она наклоняется ко мне.

— Может, доктор, с которым ты говорил в той больнице, вернулся за ней или отправил кого-то на помощь. А может, кто-нибудь нашел ее и выходил. Ты не знаешь. Но ты не имеешь права сдаваться. Ради нее и Хиро. Если получится, ты найдешь ее. А если нет, пронесешь память о ней и Хиро через всю жизнь. Но если ты умрешь, кто будет помнить о них? В любом случае, сиката-га най. Хватит уже себя жалеть.

Я жую рыбу, глотаю и смотрю на нее.

— Расскажи мне о доме, — прошу я.

Разговор идет легче и веселее: она вспоминает о счастливой жизни в Орегоне, о детстве, рассказывает, как ее отец переехал в Америку и о младшем брате — он часто пишет ей и посылает фотографии. Но она совсем не скучает по дому, и поэтому фотографии брата вызывают, скорее, легкое чувство вины.

— Я люблю Японию, — говорит она. — Хотела бы объехать всю страну…

— А я никогда не был дальше Хиросимы. Только вот сейчас…

Вместе мы мечтаем о том, чтобы увидеть гору Фудзи, сфотографировать аистов и побывать в синтоистских храмах.

— Мы прямо как заядлые туристы, — смеется она.

Время с ней проходит радостно — я так бы и улыбался все время, но нет, я держу лицо и сижу с невозмутимым видом. От этого внезапного счастья моя вина как будто становится тяжелее.

Пейзаж меняется, а с ним и настроение.

Рисовые поля уже не пышные и зеленые, а выжженные и безжизненные; дома перекошены и корчатся, будто от боли — стекла выбиты, черепичные крыши проломлены.

А потом, словно за невидимой линией — все дома стерты с земли.

От холмов позади нас и несколько километров до моря непрестанно тянется кладбище города. Одинокие бетонные остовы зданий подобны старым надгробиям — стоят среди кирпичей, обугленных деревьев и обгоревших телеграфных столбов.

В городе поезд замедляется.

— Всего одна бомба, — говорю я.

Мэгуми молчит.

— Здесь теперь ничего не узнать.

Выходим на станции Хиросима.

Стены здания вокзала уцелели, а больше ничего и нет. Потолок — на полу, окна выбиты, каменные завалы лежат как горы в ожидании альпинистов. А все же пути расчищены, поезда ходят, и на платформе много людей.

— Что они все здесь делают? — спрашиваю я.

Мэгуми пожимает плечами:

— Может, ищут кого-то?