Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

Я останавливаюсь, а люди все идут и идут: обходят меня — спереди, сзади, точно я камень посередине реки.

— Лица какие-то пустые, — замечает она.

— У каждого — своя печаль и забота, — отвечаю. — И тут нет времени на эмоции, хотя их столько, что никаких слов не хватит рассказать.

От вокзала мы направляемся на юг, на другой берег реки.

Идем по пустынным заброшенным улицам. Мысли — как будто отдельно от тела, и ноги сами несут нас. По обочинам навален мусор, и среди этого мусора обустроили убежища для тех, кто остался без дома, соорудили лачуги из дерева и металла. От кухонных плит поднимается пар, и повсюду стоит запах еды. На костлявых ветках деревьев сушится белье.

По пути нам встречается мужчина с деревянной тележкой, которая то и дело грохочет, попадая в ямы. В ней сидит мальчик. Его ноги — все в ожогах.

Хочу спросить у них, откуда они идут и куда.

Где они были, когда на город сбросили бомбу?

Как выжили?

Как и где живут сейчас?

Не видели ли они девочку с журавликом, сложенным из страницы книги?

Но они безмолвны, и я прохожу мимо.

— Куда это мы? — спрашиваю я у Мэгуми.

Из кармана она достает измятый листок.

— Знакомые дали список мест, где можно поискать. Но я понятия не имею, где это все находится.

Она протягивает мне листок.

Я читаю:

— Начальная школа Фукуромати. Начальная школа Осиба.

— Там сейчас разбили госпитали, — объясняет она.

Смотрю на список и пытаюсь проложить маршрут.

— Школа Хидзаяма…

— Там приют для сирот, — уточняет Мэгуми.

— Вот туда мы и пойдем, — предлагаю я. — Книга у тебя?

Она кивает и хлопает по своей сумке.

Я ориентируюсь по руинам зданий и трамвайным путям. Мы сворачиваем и идем на восток — к реке Киёбаси и школе Хидзаяма.

Вдалеке, справа от нас, — башня больницы Красного Креста. Я гоню воспоминания прочь — сегодня от них точно никакого толка, и сражаюсь со странным чувством, будто Кэйко снова идет рядом со мной.

Я буду смотреть только прямо, прямо, я знаю, что ее нет ни справа от меня, ни слева.

Мы идем по мосту, и я слышу, как вода плещется о его бетонные опоры и о берег.

— Смотри, лодка! — показывает Мэгуми. — В ней дети! Играют.

Я слышу, как весло ударяется о воду, и стараюсь глубоко дышать, чтобы не свалиться в воспоминания.

Мы легко находим школу — это одно из немногих уцелевших зданий. Люди с радостью показывают нам дорогу.

Во дворе тоже играют дети: кто-то бросает мяч, кто-то взбирается на груду щебня и прыгает с нее, двое ребят качаются на самодельных качелях-бревне.

Мы подходим к мальчику, который тихонько сидит на остатках бетонной стены.

Я здороваюсь:

— Привет.

Он испуганно отпрыгивает и, не глядя на нас, уважительно кланяется.

— Я ищу кое-кого. Ее зовут Кэйко Мацуя.

Мальчик мотает головой.

— Она сестра моего друга. Ростом примерно мне по пояс. Чуть ниже. Волосы — до плеч.

Он снова мотает головой, все еще не глядя на нас.

— Лицо у нее круглое и… Ты слушаешь?

Он поднимает голову, но смотрит не на меня, а куда-то в сторону, за мое левое плечо.

— Простите, — говорит он.

Смотрю на него.

— Нет, это я должен извиниться. Что у тебя с глазами?

— Я видел пику. Очень близко. И глаза сгорели.

Он спрыгивает со стены и, постукивая по земле тонкой веткой, идет к нам.

— Все сюда приходят — ищут своих, — говорит он. — Однажды мой отец вернется с войны и тоже придет за мной.

— Я уверен, что он вернется героем, — подбадриваю его.

Мальчик улыбается и радостно произносит:

— Он будет гордиться, что я выжил!

— Непременно!

Но улыбка сходит с его лица, он наклоняет голову набок и хмурится:

— Я здесь с самого начала и не слышал ни о ком по имени Кэйко. А слышу-то я хорошо.

— Ты уверен? — переспрашиваю я.

— Если бы я был Императором, я бы сказал: «Слово Императора, сэнсэй!»

Я улыбаюсь от этого «сэнсэй».

Интересно, сколько он думает, мне лет.

— Ну ладно. А ты точно запомнил ее имя?

— Кэйко Мацуя, — уверенно произносит он.

— Ты молодец. Если встретишь ее, передай ей, пожалуйста, вот это.

Мэгуми достает мою книгу. На полях страницы я пишу «Кэйко», рядом — свое имя и пониже — «Больница Токио».

Мальчик морщится, слыша, как я вырываю страницу, и терпеливо ждет, пока я ее сложу.

Кладу ему на ладонь журавлика. Он ощупывает бумажные крылья.

— Нужно тысячу таких, сэнсэй, чтобы исполнилось ваше желание.

— Ради того, чтобы найти ее, я готов сложить тысячу журавликов и отправиться с ними в тысячу мест!

— Наверное, она особенная.

— Для меня — да, — шепчу я. — Такая же особенная, как и ты — для родных.

Он поворачивается и уходит, ведя палкой перед собой. Неужели никто ему не сказал, что война окончена?

В школах, домах, приютах или больницах — куда бы мы ни заходили — я оставляю бумажного журавлика. И на каждом из них написаны наши имена — мое и Кэйко, и еще адрес больницы в Токио.

В одной из школ имена пропавших детей нацарапаны прямо на стенах. Я добавляю еще одно: Кэйко. На пол рядом с этой стеной тоже кладу журавлика.

Страницы из книги разлетаются — пусть скорее сбудется мое желание.

Времени на то, чтобы осмотреть город, не остается.

Солнце садится, унося с собой этот долгий трудный день. Нам некуда идти, кроме больницы Красного Креста.

Я ужасно устал. Мы движемся на запад, снова выходим к трамвайным линиям и идем тем же путем, каким я шел с Кэйко. Только ее рядом нет. И в больнице, я знаю, ее тоже не будет.

Сгоревший трамвай все еще на месте.

Я подхожу к нему и сажусь туда, где сидела Кэйко. Этот трамвай, развороченный атомной бомбой, — страшное напоминание о наших последних минутах вместе.

Мэгуми садится рядом со мной:

— Это то самое место, где?..

— Где я ее оставил? Да.

— Я не это имела в виду, я только хотела…

Кладу руку ей на плечо и шепчу:

— Знаю.

Я смотрю, как сияют костры среди руин — люди готовят еду или греются. Живые.

— Ичиро, очень даже