Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

покидает. Внезапная острая боль — от того, что она может уехать.

— Я ходила устраиваться на новую работу. На прошлой неделе.

— И что? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие и невозмутимость.

— Они меня взяли.

Я выдыхаю — так громко и тяжело, что самому становится неловко.

— Но только на год. А потом мне надо будет вернуться домой. В общем, — Мэгуми отводит взгляд, — здесь я больше не работаю.

И вот теперь она смотрит мне прямо в глаза.

— Мы не сможем видиться так часто… Теперь не получится заскочить к тебе с чашкой чая и почитать с тобой.

— Но ты все равно будешь в Японии? В Токио? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Если ты захочешь, я бы тебя навещала. Мне было бы приятно. Но только если ты не против.

Становится легче. Я счастлив и расплываюсь в улыбке, которую уже не в силах сдержать:

— Если я не против? — повторяю я.

Смотрю на нее, и внутри меня разливается тепло.

— Да, — говорю я. — Да, конечно, буду рад!

— Тогда договорились.

— Каждый день? — спрашиваю я.

Она кивает, улыбается — и эта улыбка освещает палату и весь мой мир.

— Каждый день, — говорит она. — Целый год, каждый день.

В жизни «до» все было распланировано.

Я стал бы инженером. Отец вернулся бы с войны героем. Мама была бы счастлива. Хиро и я дружили бы всю жизнь. Мы бы веселились на свадьбах друг друга, праздновали рождение наших детей, ходили друг к другу в гости. Мы бы никогда не уезжали из Хиросимы — просто потому что это не нужно, но зато путешествовали бы с нашими семьями и возвращались домой, полные впечатлений и воспоминаний, а потом рассказывали бы друг другу истории и показывали фотографии.

Каждый раз при встрече Хиро делился бы новостями о своей младшей сестре Кэйко, о ее успехах и занятиях. Он передавал бы мне от нее приветы и слова благодарности за то, что я отводил ее в детский сад по утрам, когда их мама работала.

Иногда мы случайно встречались бы с ней, и я бы удивлялся, как она выросла и какой стала взрослой.

Утром будет год с того дня.

Год с тех пор, как я последний раз видел Кэйко.

Вспышка, изменившая ход жизни.

Сегодня мы поедем в Хиросиму на поезде — Мэгуми и я — впервые с той нашей поездки, когда я еще лежал в больнице.

Обстоятельства и мое неважное здоровье помешали нам сделать это раньше. Когда меня выписали из больницы, я снял жилье в том же доме, где жила Мэгуми, устроился на неполный рабочий день и снова стал учиться. Но все это время я писал бесчисленные письма в школы, организации по оказанию помощи, больницы, детские дома, приюты — у всех я спрашивал про Кэйко, всем отправлял по журавлику, сложенному из книжной страницы, на которой были написаны наши имена и мой новый адрес.

Письмо можно потерять, забыть про него или просто выбросить. А вот бумажный журавлик обращает на себя внимание. И тот, кто получит такое письмо, наверняка оставит журавлика себе — где-нибудь на столе или на подоконнике. А может, кто-нибудь увидит его, из любопытства прочтет мое послание и запомнит.

В больнице, где я лечился, я тоже оставил журавлика. Доктор Эдвардс пообещал, что положит его на видное место.

До сих пор мне никто еще не ответил.

Стук в дверь. Это Мэгуми зашла за мной. Она стала для меня по-настоящему близким человеком — я и представить не мог, что такое возможно.

Она мой друг, моя девушка, моя надежда на будущее, мой собеседник. И если я потерян, она — мой компас, а если мне темно, она — мой свет.

Она для меня — вся моя жизнь. Надеюсь, и я для нее тоже.

Через два месяца заканчивается ее контракт, и ей нужно будет вернуться в Америку, но мы делаем все возможное, чтобы она осталась.

В Хиросиме мы с Мэгуми сходим туда, где стояли наши дома — мой и Хиро, где был детский садик Кэйко. И еще посетим поминальную службу.

Найдем ли мы Кэйко?

Я всюду буду брать свою книгу — со временем она становится все тоньше и тоньше. Если мы не найдем Кэйко, из последней страницы я сделаю последнего журавлика и оставлю его на мемориале.

Часть третья

Япония, 2018

Смотрю на дедушку и понимаю,

что он не просто —

дедушка.

Он — человек с историей

длиною в жизнь.

С историей про юность

и любовь,

про то, что он был сыном

и лучшим другом.

Про то, что на него

надеялись.

«Помнишь легенду, Мидзуки?

Что надо

тысячу

журавликов

сложить — и вот тогда исполнится желание.

В моей огромной

книге

должно быть без одной страницы —

тысяча.

А что теперь?

Одна обложка и осталась».

О многом хочется спросить.

Я на него смотрю —

он будто

высохшее дерево.

Так источила его вина.

«Вот бабушка — Мэгуми —

была другая.

Она дарила надежду.

И мой отец дарил.

Но все ж он был не прав:

нет никакого волшебства

в словах.

Нет волшебства

в историях».

«А Кэйко? — спрашиваю я. —

Что с ней?»

Он ходит взад-вперед.

Я жду.

Неяркий свет

Ложится тенью на его лицо.

Я чувствую, как больно,

как страшно

и как горестно ему.

«А Кэйко умерла».

Он закрывает глаза.

И темнота

касается

меня.

Мы прорастаем сквозь время.

Трудные дети опыта.

Недвижимые скалы в море.

Тишина

повисла,

как нити

невидимой

паутины.

На татами —

его следы.

Я иду за ним

из кухни в спальню.

Дедушка —

призрак.

«Как… —

каждый звук — точно гвоздем по стеклу, —

Ты… —

стекло уже в трещинах, —

Узнал?» —

Стекло разбивается вдребезги.

Он отводит глаза.

Сутулится.

И я вижу,

как дрожит

письмо

в слабой

дедушкиной

руке.

«Я убил ее»,—

произносит он.

Мы лжем себе

И верим этой лжи.

И бережем ее, как веру.

Я на кухне одна.

В свете

луны

достаю из конверта письмо.

Пожелтевшее,

старое,

хрупкое.

Отгибаю

упрямые уголки

и боюсь,

что оно рассыпется,

разлетится

до того,

как расскажет мне тайну.

Бережно открываю его.

Мне страшно.

Буквы скачут перед