Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

Я молчу.

— Когда-нибудь, я верю, — произносит она. Ее теплая ладонь касается моей.

Утром мы идем с Мэгуми по городу.

— Я хочу остаться, — говорю ей. — Здесь еще есть, где поискать.

Она смотрит на меня, на шрамы на моем лице и хмурится.

— Ты должен вернуться в больницу, — строго произносит она. — А поиски продолжишь попозже. Город обживется, заселится. Школы начнут работать. Кэйко ведь только пять. Она в любом случае будет где-то учиться. Вот тогда и обзвоним все школы или напишем им.

Мы держим путь к станции.

— Я приеду сюда еще раз, — обещаю себе и ей.

— Мы вместе приедем, — отвечает она.

Смотрю в окно поезда: Хиросима все дальше, а я представляю, как где-то среди обломков и руин, среди самодельных лачуг и наскоро сколоченных убежищ меня ждет Кэйко.

Может, до моего следующего приезда она по какой-то причине окажется в больнице Красного Креста.

И там, на стойке регистрации, увидит журавлика с нашими именами и приписку: «Больница Токио».

А медсестра скажет ей, что это я приходил и оставил журавлика. И что она дала слово дождаться Кэйко и передать ей бумажную птичку.

Кэйко обрадуется.

— Он обещал мне, что вернется, — скажет она медсестре. — И сдержал обещание.

Когда мы уже подъезжаем к вокзалу Токио, Мэгуми тихонько произносит мое имя. Я просыпаюсь: глаза опухли от сна. Встаю, выхожу из поезда и следую за ней по вокзалу — к такси.

Еще я запомнил, как сидел в машине, но больше ничего — только то, как проснулся в своей койке на следующий день.

Открываю глаза: на меня смотрит доктор Эдвардс. Рядом с ним — Мэгуми.

— И как там Хиросима? — интересуется он.

— Холодно и пустынно.

— Говорят, там ничего не будет расти целых семьдесят пять лет.

— Неправда, — возражаю я. — Мы видели новые побеги. Зеленые, пробиваются из земли. Люди там наскоро понастроили домов и теперь устраивают огороды. Вам не показывали фотографии?

— Кругом одни слухи, — доктор Эдвардс постукивает пальцами по щеке: он всегда так делает, когда думает. — В больнице лежат еще несколько хибакуся. Вы знаете, что это значит?

— Да, — отвечаю я. — Это люди, которые подверглись воздействию взрыва.

— Именно. Ну так вот, вы не единственный мой пациент-хибакуся. И не первый, кто решился съездить в Хиросиму.

Он глубоко вздыхает и смотрит на меня.

— Есть у них кое-что общее. Может быть, совпадение. Только я так не думаю.

Пытаюсь приподняться на койке, но тело ломит так, будто я скатился с горы. Морщусь от боли — ожоги на лице растягиваются и саднят.

Мэгуми помогает мне сесть.

— Каждый из тех, кто съездил в Хиросиму, вернулся сюда в худшем состоянии, чем до поездки, — произносит он и ждет, пока Мэгуми переведет. — У всех наблюдается усталость на грани истощения, у многих открывается кровотечение — и его почти невозможно остановить. Зажившие раны внезапно снова гноятся. А у кого-то появляются красные пятна на коже. — Он замолкает и опускает глаза.

— Те, у кого пятна, — шепчу я, — они умерли?

Доктор смотрит мне в глаза и кивает.

— Женщина в Хиросиме сказала то же самое, — вспоминаю я.

Изучаю свои руки: вроде бы все чисто. Хочется задрать майку, проверить живот, снять вообще всю одежду.

— Доктор…

Он угадывает мой вопрос.

— Нет, — говорит он, — у вас никаких пятен нет. Но сейчас мы всеми силами стараемся вернуть вас в состояние, какое было до поездки. И мы, конечно, надеемся, что у нас получится. Однако в Хиросиму вам ездить нельзя.

— Но…

— В ближайшее время точно нельзя. Если вы хотите выздороветь. — Он снова постукивает пальцами по щеке. — Мы еще только начинаем исследования, — говорит он. — И сейчас полагаем, что после взрыва в воздухе осталось нечто… смертельное. Нам слишком мало известно. Но одно ясно наверняка: каждый из тех, кого мы зовем хибакуся, вернулся из поездки в Хиросиму очень больным. Даже если они пробыли там всего день. Так что мой вам совет — забудьте туда дорогу.

— И что… теперь мне нельзя вернуться домой?

Он вздыхает, переводя взгляд с Мэгуми на пол.

— Я бы однозначно не рекомендовал.

— А все эти люди… которые сейчас там в больницах?

— Ну… что я могу сказать… Может, им и стало бы лучше, если бы они уехали. Не уверен. Я знаю только то, что видел сам и что сообщили мне другие врачи. Мои пациенты — моя ответственность, и поэтому я настоятельно прошу вас не ездить туда.

— Но мне больше негде жить.

— А в Хиросиме — есть где? — спрашивает он. — У вас остался дом?

— Только земля, на которой он стоял.

— У многих так же, — и он продолжает беседовать с Мэгуми, а я выпадаю из реальности.

Бомба изменила все.

Я вспоминаю свою комнату: диванчик и стол, заваленный книгами, вид из окна. Вспоминаю, как сижу на кухне, пока мама готовит. Она поворачивается ко мне и улыбается, и до меня доносится волнующий аромат будущего завтрака. Вот дверь скрипит — это я ухожу в школу или на завод. Солнечный свет играет в ветвях мимозы. Хиро ждет меня на углу вместе с Кэйко, чтобы отвести ее в детский сад.

Все закончилось.

Я поднимаю взгляд и вижу, что доктор Эдвардс как-то по-доброму смотрит на меня.

— А сейчас я вас оставляю, — говорит он и кланяется на прощание.

Мэгуми никуда не уходит: она садится рядом, положив руки на колени.

— Ичиро, как ты себя чувствуешь?

— Все время хочется спать, — отвечаю я. — Спасибо тебе за заботу.

Она улыбается, но ее улыбка быстро гаснет.

— Я должна кое-что тебе сообщить. Не о Кэйко — о себе.

В палате тихо; пациенты читают, спят или разгадывают кроссворды, уставившись в пустоту. Мэгуми наклоняется ко мне.

— Ты знаешь генерала Макартура? — спрашивает она.

— Конечно, это американский военачальник. — Я перехожу на шепот. — Сейчас он командует войсками в Японии.

Она складывает руки в замок и тихо произносит:

— Так вот. Он выступает против того, чтобы женщины-военные служили за пределами Америки.

— Что это значит — «выступает против»? Это что-то меняет?

— Да. Это значит, что если я хочу остаться на службе, мне нужно вернуться в Штаты.

В груди жжет. Трудно дышать.

— Ты должна уехать из Японии?

— Я могу и остаться. Но для этого мне придется устроиться на работу здесь, в Токио. А с военной службы — уйти.

Так и мечтаю сказать ей: «Не уезжай! Забудь про военную службу. Я хочу быть с тобой». Но дар речи меня