Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

глазами.

Справка.

Кэйко Мацуя.

Хиросима.

Бомбардировка.

И в графе «выжившие» —

нет данных.

С припиской:

«Вероятнее

всего,

погибла».

Я неотрывно

смотрю

на это предложение,

на три холодных слова,

что украли у дедушки надежду.

Погибла.

Погибла.

Погибла.

Кладу письмо на стол,

и желтый лист

сворачивается,

шуршит,

как будто прячет свой секрет,

как будто

стыдно ему.

И сколько раз

он так же

смотрел на эту фразу?

И мне страшно

представить

дедушкину боль.

«Как жаль, — шепчу я, —

дедушка,

как жаль.

Как жаль.

Как жаль».

И мне хотелось бы помочь,

облегчить

эту ношу.

Воспоминания старятся

И размываются.

Посмотри другими глазами.

Я просыпаюсь.

Темно

и холодно.

И тишина.

Так и уснула —

за столом,

сжимая письмо.

Его слова

звучат во мне,

стучат,

грохочут —

сквозь время,

сквозь историю.

Часы пробили пять.

Смотрю в окно

и в свете фонаря я вижу

человека.

Дедушка.

Он вглядывается

в рассветный

сумрак.

И сколько раз

он слышал от других,

что он не виноват?

Кто все-таки помог ему

смириться?

Конечно, бабушка.

Ее словам

он верил.

Письмо. Разглядываю снова.

И вспоминаю — слово в слово.

Нет данных.

Вероятнее всего.

Нет

данных.

Заходит он —

замерзший,

бледный,

и руки сжал,

и ноги

еле передвигает.

«Садись», — я говорю, —

и наливаю деду

горячий чай.

«Ну хорошо. Письмо. Ты прочитал его.

А дальше?

Ты что-то выяснял?

Ты с кем-то

говорил?»

Он держит чашку.

И дует на чай.

Морщинки собираются у губ.

«Нет.

Ничего.

Ни с кем.

Ты видела письмо.

И ты сама

все понимаешь.

Нет

данных.

Умерла она.

Погибла.

И все —

из-за меня.

Я виноват.

Убийца я…»

«Послушай! Дедушка!

В письме написано:

Нет данных!

Нет данных, что она жива,

Но…

Здесь нет ни слова, что Кэйко умерла».

А он качает головой:

«Да если бы…

она спаслась…

она могла бы…

она бы точно…

хоть как-то…

хоть где-то…

наверняка…»

И он глотает воздух,

проглатывает слова.

И вдруг встает:

«Да столько времени прошло! —

кричит он. —

Она бы объявилась.

Я уверен».

«И все же… может, —

шепчу я. —

Может…»

«Нет!»

Он с грохотом

поставил чашку.

«Ложная надежда

намного хуже,

чем

безнадежность».

И дедушка

уходит,

а я смотрю,

как нá пол чай

стекает по столу:

кап

кап

кап

кап

Надежда, созданная из песка, — ничто.

Надежда, возведенная из камня,

Дарует жизнь.

Я сплю. Но и во сне

покоя не дает

его история.

Мне снится

Кэйко.

Я ей протягиваю руку,

она уходит.

И так мне грустно,

и тоска по телу

разливается.

Мне никуда не деться,

мне не скрыться —

она повсюду:

я просыпаюсь,

умываюсь,

одеваюсь —

и рядом — Кэйко.

Ждет меня как будто.

Кэйко,

пожалуйста,

отпусти его.

И меня

отпусти.

Но не призрак

девочки

мучает дедушку —

а только его вина.

И меня никак

не оставит в покое

что-то, чего

не могу понять.

Неужели и

бабушка

все эти годы

думала так же,

как я сейчас?

И надеялась?..

Или это я просто

выдаю

желаемое за действительное?

А если нет?

Если и правда есть

что-то кроме?

Вопросы без ответов —

Бесконечные, неотвязные,

Мучительные.

Слышу, мама

вернулась с работы.

Тихонько заходит

в спальню.

А я попиваю улун —

включила компьютер,

жду, когда загорится экран

и появится интернет.

Форумы,

чаты,

письма

и сообщения,

звонки,

базы данных.

Надежда.

Поверх всего —

сильная

глупая

надежда.

«Нет, —

они говорят. —

Сведений нет,

попробуйте там…

Спросите у тех…

У этих…

И у других…»

Интересуются:

«Вы посылали запрос?

Вы видели?

Вы читали?

Вы серьезно?

Вы уже узнавали?

А вот еще тут…

Попробуйте…

Мы будем за вас молиться.

Будем надеяться.

Будем держать кулаки», —

обещают они.

«Вам бы уже смириться,

и правду

принять», —

вот что они

советуют

в конце

концов.

Правду?

Но что это?

Солнце встает,

поднимается.

Ясное.

В отличие от моих мыслей.

Сердце заходится,

голова как будто из ваты.

Свет погас для меня.

Я опускаю

руки.

Дедушка смотрит с жалостью:

«Я же тебе говорил.

Ну что ты тут можешь сделать?»

Мама кивает.

«Прими это», — произносит он.

«Так же, как ты, дедушка?»

Не сдавайся, ищи —

Пока не заглянешь со светом

В каждый неосвещенный угол.

Ужинаю.

Раздеваюсь.

Ложусь.

Но уснуть не могу.

В голове

что-то стрекочет,

что-то стучится в мысли.

Не подпускает сон.

Кап-кап-кап.

Вижу во сне позднюю ночь.

Кэйко сидит

у трамвая.

Ждет меня.

Я обещаю ей,

что вернусь.

Кэйко.

Что с тобой стало?

Куда ты пошла?

Как же ты? Где?

Кап-кап-кап.

Просыпаюсь.

Ворочаюсь.

Маюсь.

Слышу дедушкин храп за стеной.

Хорошо, что мы вместе,

что он выжил тогда.

Хрупкая, как стекло,

жизнь.

Крепкий, как

камень,

дух.

Тихо брожу по дому.

Мне нравится ночь:

безмолвно.

беззвучно.

Бесконечное чувство свободы

и одиночества.

Включаю компьютер —

вдруг кто ответил.

Думаю снова и снова:

как повезло,

что он не погиб!

Что-то стучится в мысли

и движет ими:

я набираю

имя —

Ичиро Андо.

Имя моего дедушки.

Вот он: написано —

«Выживший»,

а рядом — старое фото.

Я улыбаюсь.

Дедушка, юный дедушка.

И повторяю:

Андо. Ичиро Андо.

Нажимаю

на ссылку —

перехожу на сайт,

который раньше

не видела.

Здесь

люди

с фамилией Андо —

все Андо, выжившие

в Хиросиме.

Йосико

и Хироси,

Хироко

и Эмико.

Масакатсу,

Камико,

Фудзио

и Иносуки.

Такато,

Ясудзиро,

Йоси,

снова Фудзио.

И среди них —

Кэйко.

Кэйко Андо.

Иногда хватает и вспышки света,

Чтобы вывести человека

Из мрака.

В этом списке —

Кэйко

Андо.

Нужно решиться и сдвинуть камень:

Пробовать, верить, искать:

А вдруг?.. А что если?..

«Возможно ли

это?

Возможно?

Или нет?

Или просто призрак?

Тень из прошлого?

Глупая, ложная

надежда?»

Я набираю:

Кэйко Андо.

Слишком много всего.

И уточняю тогда:

Хиросима.

Экран обновился и —

я вижу

ее лицо.

Мы смотрим

друг другу

в глаза.

Любопытство

Растет, ширится и вызревает

В откровение.

Темно за окном.

Мама заходит,

садится, и я говорю,

говорю до зари,

до рыжего горизонта.

«Ты уверена»? —

спрашивает она.

Я киваю.

«Значит,