Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

моего

я не подвел.

Я верю,

что она жива,

что кто-то спас ее,

что жизнь ее была

счастливой.

Я чувствую,

что истончается моя вина,

уходит.

Так удивительно».

День гаснет,

и мы с дедушкой

как будто плывем

по золотистой реке

заката.

И так тепло.

Мы оба надеемся.

И я хочу,

да кто бы знал,

как я хочу,

чтоб это

длилось вечно.

Вдруг дедушка

увидел что-то.

Насторожился

и смотрит

он на дом.

«Там», —

задыхаясь,

он произносит.

Выходит

из машины.

Стоит

в оцепенении.

И время

замерло.

Я наблюдаю

за ним.

«Мидзуки», —

голос его,

как ветер.

Он поднимает руку,

показывает

на окно.

Смотрю туда,

и сердце

колотится.

На подоконнике —

бумажный

журавлик.

Все наши действия —

В памяти времени,

Для каждого будет свой час.

Я рядом с ним.

В его глазах —

волнение

и страх.

Я молча

за руку

беру

его.

Мой дедушка,

мой

дорогой.

«Ты только помни,

что

и как бы ни было,

ты никого не предал

и не подвел.

И сильным был,

и смелым был,

и честным».

Дверь открывается,

и на пороге —

мальчик-

подросток.

Он вышел на веранду,

и смотрит

на нас:

«Вам чем-нибудь помочь?»

«Жу-равлик, —

дедушка волнуется

и запинается, —

журавлик на подоконнике…»

Мальчик

в растерянности —

то на меня посмотрит,

то на дедушку.

Я говорю:

«Мы ищем…

одну женщину…

Мой дедушка

знаком был с ней…

Давно…

Скажи,

здесь Андо

живут?»

Он медленно

кивает.

«Да,

я — Ичиро Андо».

Мальчик

придерживает

дверь.

«Ичиро Андо», —

повторяю я про себя,

а дедушка

хватает меня за руку,

дрожит.

«Меня… меня ведь

тоже так зовут…»

Мы все молчим

и смотрим

друг на друга.

«Мне бабушка дала

такое имя.

В честь кого-то,

кто был ей

дорог».

Мурашки

бегут

по коже.

Колени подкосились

у дедушки.

А мы с Ичиро

его поддерживаем.

Сколько же

удивления

в старых его глазах!

«Журавлик…» —

дедушкин голос —

тихий,

как выдох.

Он неотрывно смотрит

на подоконник,

на бумажную птицу.

Журавлик

от времени

потемнел

и форму утратил.

Надпись в углу

листочка —

размыта

от долгих,

долгих

лет ожидания.

«Бабушкин, —

объясняет нам мальчик, —

он старый,

почти как она».

Только бы

не заплакать.

Надежда во мне

все больше

и крепче.

«Вы?.. —

мальчик замялся. —

Тот самый

Ичиро Андо

из Хиросимы?»

Дедушка

виновато

смотрит

на молодого Ичиро.

«Она здесь?» —

спрашиваю и

тянусь за ответом,

как росток

за лучом

летнего солнца.

«Нет,

но я провожу вас к ней».

Слово, всего одно слово —

Буквы его и звуки —

Могут судьбу изменить и будущее.

Садимся в машину

и едем —

из пригорода —

в город.

Ичиро нам говорит,

что бабушка часто

сидит целый день

на любимой

скамейке,

смотрит

и ждет.

«Всю жизнь

она чем-то

болеет.

Врачи нам сказали,

что все —

из-за бомбы.

Когда я был младше,

мне бабушка много

рассказывала

о Хиросиме.

Она вспоминала

о детстве,

о юноше вспоминала:

он спас ее —

Спас из воды,

из огня

и оставил ее у трамвая —

ждать, когда он вернется,

когда приведет

кого-то на помощь.

И бабушка честно ждала,

но устала

и не заметила,

как заснула —

просто закрыла

глаза

и проснулась уже

в теплом убежище.

Первое слово, какое она сказала —

Андо.

Так все и решили,

что это — ее фамилия,

и записали бабушку

как Кэйко Андо.

Она никогда

не просила исправить.

Для нее это — память

о смелом

ее спасителе.

Больше она не вспоминала

о настоящей фамилии.

Она рассказала,

что юноша

ей на прощание

дал журавлика —

и ушел за помощью.

Этот журавлик был

на ее подоконнике —

столько, сколько

я себя помню.

Память

и благодарность,

и, конечно,

надежда».

В зеркале

дальнего вида

мальчик поймал

дедушкин взгляд:

«Спасибо».

Дедушка

молча ведет,

смотрит, как перед ним

мелькают дома,

строения,

клумбы,

деревья —

целая жизнь.

Но я знаю,

что долгий рассказ Ичиро

тронул дедушку,

и что сердце его —

впервые со смерти бабушки —

наполнено

нежностью и слезами.

Ичиро указывает дорогу —

мимо вокзала,

и память,

как тень,

ложится

на дедушкино лицо.

«Лучше дойти отсюда.

Пойдемте за мной», —

говорит Ичиро.

Но дедушка словно очнулся,

вырвался из молчания:

«Нет. Погоди.

Я знаю тот путь,

как знаю

свои пять пальцев».

Иди, не бойся,

Помня о прошлом,

Заглядывая в будущее.

Мы идем,

и дедушка вспоминает:

«Здесь вот был парк,

а по этой дороге

мы вместе ходили,

провожали Кэйко

до ворот

детского сада.

Правда, в те времена

это сложно было назвать

дорогой.

А вот и школа.

Мы с твоей бабушкой

первым делом пришли сюда —

в поисках Кэйко.

Так вот и шли мы —

точь-в-точь, как сейчас.

Тем же путем

шел я

и с маленькой Кэйко

на руках».

Он достает из кармана

ветхую

книгу.

Страницы все

разлетелись,

осталась

только обложка.

«“Повесть о Гэндзи”, —

объясняю я мальчику. —

Эту книгу дедушке

подарил его папа

в день,

когда ушел на войну.

А из страниц

дедушка делал

бумажных

журавликов».

«Осталась страница

для еще одной

маленькой птицы, —

улыбается дедушка. —

К этому мемориалу

тридцать лет

приезжал я,

пока уже больше

не мог

выносить эту боль.

Я надеялся

встретить ее,

но так и не встретил».

«Может, просто она

никогда и не приходила?

Дедушка,

может, просто она

боялась не увидеть тебя?»

Мы переходим улицу.

Идем

по трамвайным путям.

Поворачиваем.

Впереди,

рядом с путями,

стоит

скамейка.

Дедушка

останавливается.

Многие понимают

Боль

Как наказание.

«Здесь ты оставил ее?»

Он кивает.

«Ну давай же!

Давай подойдем

Поближе!»

Но стоит он

как вкопанный.

«Не могу, —

голос его дрожит. —

Не могу.

Столько времени.

Столько лет.

А если

там нет ее?

Или

она ненавидит меня?

Или?..»

Люди проходят мимо,

с любопытством глядят

на старого человека,

как будто окаменевшего

от многолетней

боли.

Прошлое

захватило его.

Дедушке снова семнадцать,

снова он, неуверенный

и напуганный,

стоит перед выбором.

«Не могу, —

говорит. —

Я…

Не…

Знаю…

Как».

Но мне-то известно,

что дедушка —

сильный

и смелый.

«Можешь,

ты можешь»,—

шепчу я,

беру его книгу,

вырываю страницу

и протягиваю ему: