Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

— Вряд ли, — отвечаю я. — Хотя, конечно, возможно все.

Я смотрю на нее. Мое лицо как будто под каменной маской. Нет, я не заплачу. Но ее глаза блестят от слез, и в них дрожат и мерцают огни изнывающего от боли города. Она дает мне руку. Кругом — тишина.

Но сквозь молчание мы слышим друг друга. А потом Мэгуми встает и помогает мне подняться.

Мы идем дальше. Она рядом, и я опираюсь о ее плечо.

Ворота больницы открыты и даже как будто приглашают войти.

Во дворе больше никто не толпится; с окон центральной прямоугольной башни свисает белый флаг с огромным красным крестом.

— Помнишь имя доктора, с которым ты разговаривал? — спрашивает Мэгуми, когда мы подходим к главному входу. — Тот, который дал тебе воды.

— Я помню только его лицо.

Мы заходим и видим молодую женщину за письменным столом. Вокруг нее — пациенты: они сидят на стульях и на полу, прислоняются к стене и облокачиваются о шатающийся стол. Но когда мы подходим, женщина встает, улыбается и кланяется.

— Я ищу кое-кого, — обращаюсь к ней. — Маленькую девочку. Ей пять лет. Зовут Кэйко Мацуя.

Она снова садится за стол и просматривает бумаги.

— Не знаю, здесь ли она. Вообще не знаю, где она, — говорю я.

Женщина откладывает бумаги и смотрит на меня:

— Простите. — Ее голос становится тише, выражение лица — мягче. — Многие, очень многие пропали без вести. Возможно, мы никогда их не найдем и не узнаем…

— Пожалуйста, — наклоняюсь к ней. — Уделите мне несколько минут. Выслушайте меня, прошу вас.

Я рассказываю ей все, как было. Она сочувствует, но я понимаю, что вряд ли эта женщина станет помогать именно мне, ведь каждый день в стенах больницы звучат сотни подобных историй, а то и более трагичных.

Когда я заканчиваю, она дает мне стакан воды.

— На момент взрыва в больнице было триста врачей. Двести семьдесят из них погибли на месте, поэтому неудивительно, что тот, кто остался, не смог вам помочь. Я могу только представить себе, как трудно им было отказывать, и как больно было вам — слышать их отказ.

Женщина глубоко вздыхает.

— Боюсь, — продолжает она, — что доктора, о котором вы рассказали, звали Ямамото. Он умер на прошлой неделе.

Я пошатнулся и схватился за стол.

— Нет… Но… от чего? Он сказал, что травмы у него легкие. По сравнению с другими.

Она снова вздыхает.

— Мы не знаем. Но таких случаев немало. Люди, которые не сильно пострадали от бомбы и выглядят вполне здоровыми, внезапно заболевают. — Она отворачивается от пациентов и понижает голос. — Часто они жалуются на невыносимую усталость. У многих появляются высыпания на коже. А потом они просто тихо уходят. Тают.

Я часто моргаю, стараясь не думать о собственной усталости.

Ее голос стихает:

— Даже если ваша Кэйко выжила, боюсь…

— А все-таки, можем мы пройтись по больнице? — спрашиваю я. — Хочу лично убедиться.

Она кивает:

— Конечно.

Больница больше не похожа на отделение ада, как было той ночью, но в окнах по-прежнему нет стекол — вместо них вставили пластиковые панели — хоть какая-то защита от холода и непогоды. Только этот пластик неистово грохочет от ветра, лишая пациентов тишины и покоя; а в дождливые дни все подоконники залиты водой.

И все равно больных здесь очень много.

В коридоре заняты все стулья — люди сидят в очереди — за лечением или лекарствами. В палатах нет свободных мест. Я пробираюсь между рядами коек и вижу, с какой надеждой смотрят на меня больные, как хочется им, чтобы я оказался их пропавшим родственником или другом. Поняв, что это не так, они разочарованно отводят глаза.

Большинство пациентов — взрослые, и заметив ребенка, я устремляюсь к нему, но всякий раз это оказывается не Кэйко, и что-то во мне обрывается.

Ее нет ни в первой палате, ни в последней.

Она не сидит на стуле, не рисует за столом.

Она не прогуливается по коридорам, не болтает с медсестрами и не смотрит в разбитые окна.

— Нам бы придумать, где мы будем ночевать, — шепчет Мэгуми и идет, неизвестно куда.

Я не отвечаю, а просто молча следую за ней.

Мы думали, что легко найдем, где переночевать, но вскоре понимаем, что я слишком устал и не в состоянии дойти до американской базы, а домов в округе почти нет, не говоря уже о гостиницах.

В больнице все палаты заняты, в коридорах и холлах тоже расположились больные. Нам ничего не остается: мы выходим в темноту и по узким дорожкам, расчищенным от обломков, идем на задний двор в надежде найти хоть какое-то укрытие.

Вдруг мы замечаем спрятанную от глаз небольшую дверь. Открываем ее, здороваемся, но никто не отвечает.

Заходим внутрь с вытянутыми руками — пытаемся наощупь понять, где мы. Ничего не видно.

— По крайней мере, тут сухо, — говорит Мэгуми, — и ветер не дует.

Мне стыдно: все-таки она гость в моей стране, и я должен заботиться о ее комфорте. Но мне нечего ей предложить.

В углу лежат старые татами и простыни. Они такие пыльные, что становится трудно дышать, но все равно мы расстилаем их на полу и даже умудряемся укрыться.

Прислушиваюсь к ночным звукам — крик совы, крысиный шорох, треск далеких огней, согревающих далекие дома.

Отголоски чьих-то слов.

Где ты, Кэйко? Жива ли ты? Приснись мне сегодня, приведи меня к себе. Покажи путь.

Но я знаю, что это лишь напрасные надежды; утром я должен вернуться в Токио.

Тишину моих мыслей нарушает Мэгуми: она ворочается, пытаясь получше укрыться. Как же я не подумал сразу! До меня только сейчас дошло, что нам не положено спать в одной комнате.

— Мэгуми? — шепчу я. — Прости меня. Я не должен был ложиться здесь с тобой. Это неуважительно по отношению к тебе. Я сейчас же уйду.

— Не глупи, — говорит она. — Ты никуда не пойдешь.

Темнота в этой маленькой комнате — кромешная. Я не вижу ровным счетом ничего, но слышу, как Мэгуми переворачивается и как скользит ее коврик по полу.

— Спасибо, что поехала со мной.

Близко-близко слышу ее дыхание.

— Что ты, я рада хоть чем-то помочь, — отвечает она. —