Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

так.

Ты забудешь об этом.

Мы обе забудем.

Сделаем вид, что ты

ничего не знаешь».

«Мама, но…»

«Никаких тебе но.

Он уже слишком стар.

Слишком слаб.

Зачем ему эта надежда,

может и вовсе

напрасная?»

«Не напрасная, мама!»

«Забыли!»

Она уходит на работу —

Утро уже.

Но мысли меня не покидают.

И солнце набирает силу,

и дедушка храпеть перестает:

проснулся, встал, идет на кухню.

Я улыбаюсь ему.

Не бойся подняться из темноты —

К свету

На горизонте.

«Что ты такая счастливая?», —

дедушка замечает.

Я наливаю чай,

подаю пирог.

Он вглядывается

и щурится:

«Странная ты сегодня.

и смотришь странно».

«Дедушка, слушай,

а ты еще можешь водить?»

Я сжимаю

записку с адресом.

И чернила

обжигают ладонь.

Он пожимает плечами.

«Но ты был отличным водителем!»

«Очень давно».

«Да неважно! Ты ведь любишь водить!»

Дедушка

распрямляется,

а в лице —

уверенность.

«Ну давай же прокатимся,

дедушка!

Пусть это будет наше

маленькое приключение!»

«А зачем?»

«Ну… потому…

потому что

я скоро

закончу школу.

И так хочется,

просто ужасно хочется

сохранить эту

память о детстве,

о тебе

и о нас,

и о том, что мы делали вместе».

Он молчит,

а я жду его строгого «нет».

жду, что он разгадает

мое вранье.

Но сказать ему правду —

нет, не сейчас.

Вдруг все это ошибка?

И тогда разобьется надежда,

разобьется сердце его.

«Далеко?» —

произносит он наконец.

Я прячу улыбку.

«Часик езды.

Или два. Ну не больше».

Непонятно,

о чем он думает,

что за мысли

в его голове.

Ложкой дедушка

чай зачерпнул

и капля за каплей

выливает его обратно:

кап-кап-кап.

Смотрит в сторону

и на меня.

А в глазах его

вижу свечение —

давно позабытое.

«Только еду с собой захвати».

Молчание между словами

Озвучено

Смыслом.

Медленно

выезжаем.

Дедушка нажимает

на газ — неловко и неуверенно,

а когда-то ноги его

танцевали с любимой Мэгуми,

и бежали со мной

по берегу моря,

и провожали маму

на ее первую

работу.

И теперь вот

сила покинула их.

Как давно он

не нажимал на педаль!

Дедушка замер в ожидании

и восторге.

Такой живой

и даже немного прежний.

«Так куда?»

Я показываю дорогу,

и машина

пускается в путь.

В глазах его —

свет.

Дедушка

улыбается.

«Приключение?

Так ты хотела?»

Я киваю.

«Ну, вперед!»

Да, вперед!

Мы с ним заодно!

Мы —

искатели

приключений!

Мы открываем

окна,

свистим

и кричим,

смеемся

и улыбаемся.

Дорога уводит нас

дальше

и дальше.

Мы пьем из бутылки,

хрустим печеньем

и чипсами,

пробуем фрукты,

рис

и лапшу.

А в довершенье —

кекс!

И теперь вся машина —

мамина, между прочим, —

в обертках и крошках.

Мы поем

и смеемся.

И едем, едем.

Но вот началось:

«Твоей маме, может, нужна машина.

Я устал уже.

Все, давай обратно».

Я смотрю на карту.

«Ну немножко еще,

пожалуйста».

Он съезжает с дороги

и выключает радио.

На моей ладони — его рука,

кожа — как будто древний папирус.

Смотрит он на меня,

и морщины

становятся глубже.

«Мидзуки,

куда мы едем?

В чем дело, Мидзуки?»

В кармане

сжимаю

записку с адресом…

Руки дрожат

от волнения.

Дедушкины глаза.

Вижу в них целую жизнь —

память о боли

и об утрате,

вижу вину в них

и больше всего на свете

хочу я,

чтобы ему стало легче.

Но что, если я ошибаюсь?

«Поздно уже», —

говорит.

И неуклюже нажимает

на газ.

«Спасибо, Мидзуки, тебе

за хороший день.

Но сейчас мы едем домой».

Где та граница, за которой

Надежда становится глупостью?

Как распознать?

Дорога уводит нас

дальше от цели.

Если не развернуться,

мы скоро приедем

домой.

И все? А надежда?

Темные облака

повисли над нами.

«Дедушка, вот что…

а если…

если бы, скажем,

ты мог как-то помочь

другому,

сделать его счастливым,

но не наверняка,

а так, просто

шанс… и ты бы не знал,

получится или нет.

Что бы ты сделал?»

Он хмурится и молчит.

«Дедушка, ну так что?

Лучше попробовать

и потерпеть неудачу?

А от нее ведь

может быть больно…

Или проще

забыть обо всем?»

Фары мигают красным.

Мы встали.

«Что, говоришь,

можно помочь другому?

Сделать его

счастливым?»

Я киваю и спрашиваю:

«Рискнем?»

Тишина сгустилась.

Я не могу ни выдохнуть,

ни вдохнуть.

«Твоя бабушка говорила,

что нельзя, никогда нельзя

отрицать

возможность чуда,

а иначе исчезнет

надежда.

Без надежды мы просто

сухие ветки».

Зажигаются фары.

Зеленоватый свет на его лице.

«И еще она говорила,

что лишить другого надежды —

то же, что задушить».

Вдалеке

загудела

сирена: скорая или полиция.

Дедушка выпрямляется.

«Так что,

ты знаешь, куда нам?»

Туча может закрыть

Собой солнце,

Но туча не вечна.

Дорога уводит

из города.

Карта в моих руках,

кажется,

весит тонну.

Он не спрашивает,

откуда я знаю путь

и что вообще мне известно.

За окном — поля.

Дорога петляет

вправо-влево,

дома то появляются,

то исчезают.

Дальше,

дальше,

пока, наконец,

придорожный знак

не сообщил нам,

что мы в префектуре

Хиросима.

Дедушка сжался

и весь —

как будто из камня.

«Близко, Мидзуки?»

«Да, близко».

Мы едем по карте.

Руки его дрожат,

пальцы крепко

вцепились

в руль.

Мы повернули.

Дорога становится уже.

Я говорю:

«Дом шестьдесят четыре».

Деревья, деревья.

«Дедушка, все-таки…

если я ошибаюсь?..»

Он отрывает руку

от руля,

и я замолкаю.

Дедушка тоже молчит.

Мы почти подъехали

к дому.

Перед верандой —

лужайка.

Деревянная дверь гаража

распахнута.

Предзакатный свет

ласково обнимает

деревья, и дом,

и перила веранды.

Мы берем чуть правее,

и дедушка выключает

мотор.

Мы долго стоим

и смотрим

на дом.

Дымка тумана

ползет по земле,

как медленный

призрак

В поисках

Утраченных дней.

Я открываю окно,

и в машину

влетает

песня вечерней птицы.

Вдыхаю — и так спокойно,

так тихо,

так хочется

верить.

«Дедушка, ну давай!

Пойдем уже,

постучимся к ним!»

Он улыбается:

«Кажется мне, Мидзуки,

я на седьмом небе

от счастья.

Ты знаешь, я верю,

что в этом доме —

та девочка,

Которую я пытался спасти.

Я верю,

что не подвел его,

что Хиро