Своенравная наследница - Анна Тереза Сэдлиер

Хозяин гостиницы хохотнул, впрочем, не слишком искренне. Мне показалось, что этот достойный господин напоследок созрел для рассказа о проказах моей подопечной. Если бы отец Оуэн не прервал его воспоминания, боюсь, нам пришлось бы надолго задержаться в Уиклоу.

— Поезжайте, — сказал священник, — скоро наступит полуденный зной. Благословлю тебя в последний раз, Уинифред, дитя мое, и твоего доброго друга тоже.

Уинифред склонила головку под благословление старого священника. Последние рукопожатия, последние напутствия — и наша коляска покатилась прочь, по величественным зеленым холмам, мимо водопадов, мимо маленьких ирландских деревушек, по чудесной долине реки Даргл.

Я взглянула на то место, где в переплетении ветвей впервые увидела Уинифред. Мне вдруг пришло в голову, что я увожу девочку из райского сада, и неизвестно, к добру это или к худу. Я поспешила успокоить свою совесть, потому что руководствовалась исключительно благими намерениями. И все же с грустью думала, что этот августовский день станет последним днем детства Уинифред, перед которой открывается иной путь. Он, наверное, будет долгим и счастливым, но в глубине ее сердца всегда останется уголок, в котором вечно будет сидеть слепая старуха Мэхен и гладить спящую кошку.

Мы ехали к Дублину по дороге от Энникерри, и наша поездка была восхитительна. Мы проехали по гранитному проходу в скале, называемой Черепом. Глядя наверх, на ее строгую красоту, я не могла отделаться от ощущения, что огромные камни могут обрушиться нам на голову. Уинифред с большим интересом рассматривала скалу и рассказала мне легенду о ней.

— Однажды, — сказала она, — дьявол гнал овец в Дублин и, добравшись до этой скалы, не смог ее перейти. Тогда он изо всех сил ударил копытом и пробил путь себе и своему стаду. Поэтому скала такая странная и страшная. Это, конечно, неправда, — заключила Уинифред, оглядывая гранитные стены, — но скала и правда необычная, наверное, поэтому люди и придумывают о ней небылицы.

В Дублине мы устроились в уютном отеле на Саквилл-стрит, наш корабль уходил через несколько дней. Мне хотелось, чтобы Уинифред составила впечатление о столице Ирландии, поэтому мы задержались в Дублине. Природная жизнерадостность оставила девочку, она молча рассматривала улицы, освещенные яркими фонарями, такими непохожими на лунный свет, к которому она привыкла дома.

Весь следующий день мы осматривали достопримечательности: гуляли в Феникс-парке, разглядывали город с обзорной площадки, откуда прекрасно были видны великолепные мосты, купола и шпили Дублина. Мы увидели колонну Нельсона[22] и памятник Веллингтону[23], и с удовольствием прогулялись по зеленым берегам живописной Лиффи, и осмотрели дворец вице-короля, и коринфскую колонну, и королевский госпиталь Килмейнем. Затем мы отправились осматривать церкви, и за этим занятием Уинифред немного оттаяла.

Вечером, ближе к закату, мы шли по Вестморленд-стрит. Недавний ливень смыл духоту августовского дня, земля была влажной, омытые деревья ярко зазеленели и сладко пахли. Уинифред внезапно сказала:

— Я хорошо помню это место… Дублин. Я бывала здесь, когда была совсем маленькая.

— Правда? Я полагала, что человек не помнит себя в младенчестве, — задумчиво сказала я. — Ты можешь припомнить, где ты жила?

Она покачала головой.

— Нет, но это был очень большой дом. Там были лестницы и слуги. Помню леди в желтом платье, возможно, это была моя мать.

Она задумалась, помолчала несколько минут, а затем продолжила:

— В Дублине я много чего вспомнила. Помню вечер, леди в желтом платье стоит в большой комнате, в волосах у нее цветок. Она была такая красивая! И тут вошел какой-то джентльмен, высокий и темноволосый.

— С очень светлыми глазами? — живо спросила я.

— Да, — согласилась она, — а может быть, мне только так кажется. Я помню леди лучше джентльмена. Помню, как они однажды спорили о чем-то. Джентльмен горячо убеждал леди, а она ответила ему: «Я не поеду в какую-то убогую дыру в горах». Джентльмен что-то резко ответил и вышел, хлопнув дверью. А леди смеялась ему вслед. Мне было страшно и хотелось плакать.

Маленькая драма из прошлого, о которой она вспомнила, кое-что прояснила для меня. Найал винил Родерика в том, что тот не привез в замок жену, но оказывается, его жена сама отказалась ехать. Родерик не решился рассказывать об этом Найалу и вместо этого окончательно поссорился со своим дядей.

Уинифред обдумывала собственное воспоминание.

— Интересно, куда он хотел ее отвезти? — медленно спросила она.

Я промолчала в ответ, потому что знала: ей больно будет услышать, как ее милый старый замок называют «убогой дырой».

— И как он мог злиться на нее? — продолжила девочка. — Она была такая красивая и в таком красивом платье!

— Одной красоты недостаточно, чтобы сделать человека счастливым, еще меньше в этом помогают красивые платья, — объяснила я.

Глаза Уинифред сверкнули, как будто я бросила тень на призрак, извлеченный из ее памяти.

— Но это была моя мать! — воскликнула она с укором. — Жаль, что отец на нее злился.

— И все же у твоего отца благородное сердце, — сказала я.

Она улыбнулась, как будто довольная.

— Рано или поздно я надеюсь увидеть его. А вот моя мать умерла.

Мы как раз проходили мимо того места, откуда в туманной дымке виднелись далекие холмы Уиклоу, я показала их Уинифред. Глаза девочки снова затуманились от слез, она неотрывно смотрела в ту сторону, и все городские красоты словно перестали существовать для нее.

Я безуспешно пыталась отвлечь ее от грустных мыслей, — последний вечер в Дублине она провела в печальных раздумьях. На следующее утро мы отплыли в Ливерпуль, а оттуда — в Страну Свободы.

Глава XVII. Прибытие в Нью-Йорк

Наше путешествие в Америку оказалось очень приятным. Погода стояла великолепная. По вечерам мы сидели на палубе, наслаждаясь прохладным морским бризом, и смотрели на звезды, горящие над нашими головами. Небо, как всегда в море, казалось огромным. После первых двух или трех дней путешествия морская болезнь совершенно прошла, и Уинифред влюбилась в море. Она наслаждалась соленым воздухом и мельчайшими брызгами, прилетающими в лицо. Она часами стояла на палубе, и волосы у нее развевались от ветра.