Дочь музыканта - Эмми фон Роден

девушки скользнул мимо фонтана к угловому трехэтажному дому возле ратуши. Миньона содрогнулась. Жестяная вывеска с бубликами облупилась, но на ней все еще читались полустертые буквы «Хлебопекарня Вильгельма Бутца».

Миньоне до боли захотелось зайти в лавку, разузнать о судьбе Кристель, которую она всегда вспоминала с большой любовью и благодарностью. Девушка вернулась в номер и попросила свою добрую приемную мать сопроводить ее в дом герра Бутца.

Войдя в лавку, они сразу увидели хозяйку, сидящую за прилавком. Та была одета в глубокий траур, вместо привычного белого кружевного чепца на ней была черная шляпка. Лицо покрывали морщины, вокруг губ залегли скорбные складки, плечи были сгорблены, и вся она напоминала рыхлый сугроб весной.

Миньона опустила на лицо густую вуаль. Она была уверена, что злая женщина ее не узнает, но не хотела подавать голос и вступать в беседу. Поэтому вопрос о Кристель задала хозяйке не скрипачка, а ее приемная мать.

Фрау Бутц с удивлением уставилась на богатых покупательниц, затем угрюмо ответила, что служанка Кристель давным-давно вышла замуж и держит с мужем пекарню на Песчаной улице. Этих сведений было достаточно, чтобы продолжить поиски.

На Песчаной улице фрау фон Браунфельс и Миньона сразу нашли что искали. В дверях скромной хлебной лавки стояла сама Кристель — она немного раздалась, пополнела, но Миньона сразу ее узнала. Девушка чуть ли не на ходу выскочила из экипажа и сразу бросилась на шею изумленной женщине.

— Кристель, дорогая моя Кристель! Неужели ты меня позабыла? Это же я, твоя маленькая Миньона.

На мгновение женщина замерла, а затем заплакала и засмеялась одновременно.

— Золотая моя девочка! Столько лет я тебя оплакивала! Это правда ты? Какое счастье! — Кристель не могла наглядеться на красавицу Миньону.

Они смеялись, плакали, обнимались и целовали друг друга.

— Ганс, — закричала Кристель мужу, приглашая гостей в лавку. — Иди посмотри, кто к нам пришел! Полюбуйся на мою Миньону, посмотри, как она выросла, какая стала красавица!

Ганс был рад увидеть давно пропавшую малышку не только живой и невредимой, а еще и красивой и богатой.

Гостей провели в маленькую уютную комнату, усадили за стол. Восклицаниям, слезам и радости не было конца.

— Есть на небесах праведный Бог, — сказала Кристель. — Я всегда это говорила! Я рада, что все так сложилось, ведь если бы ты не убежала из Франкфурта, то не нашла бы любящую приемную мать. А как наказана фрау Бутц за все страдания, которые она тебе причинила! Я говорила ей, что дети заставят заплатить ее по счетам. Конечно, речь не об Августе, он очень хороший человек, весь в отца. Но вот его братья… Курт заболел и умер год назад, а из Бруно вырос настоящий негодяй. Он начал с того, что связался с самыми дрянными людьми в нашем городе, играл в карты и в конце концов проигрался в пух и прах. Мать покрывала его долги, пока могла. А потом он опустился до того, что со своими приятелями ограбил отцовскую лавку — полиция поймала двоих его сообщников. Когда герру Бутцу об этом сообщили, с ним случился удар, он умер через несколько дней, оставив вдову в плачевном положении. С пекарней и домом фрау Бутц вскоре придется расстаться, она распродает имущество. Были бы у нас деньги, мы бы купили лавку — она находится на таком бойком месте.

— А что Август? — спросила Миньона.

— Он давно покинул отцовский дом, стал музыкантом. Он так и не смог забыть ваших детских концертов. Ты помнишь, Миньона, как вы играли у меня на кухне? Ты на разделочной доске, а он с ложкой вместо флейты? Послушала бы ты его теперь! Он стал флейтистом в придворном оркестре. Но что мы всё о Бутцах! Расскажи мне, дорогая, как ты живешь? Как ты провела все эти годы, пока мы не виделись?

Но Миньона не успела ничего рассказать. Фрау фон Браунфельс мягко напомнила ей, что пора отправляться в путь, иначе можно опоздать на концерт.

Кристель подошла к маленькому комоду и вынула из верхнего ящика небольшую шкатулку.

— Вот, Миньона, я хранила это на случай, если ты жива. Возьми!

Кристель раскрыла шкатулку. В ней лежала аккуратно сложенная алая шелковая лента, которую Август подарил Миньоне на Рождество, и локоны, завернутые в оберточную бумагу, на которой было написано: «Волосы Миньоны. Отрезаны женой пекаря герра Бутца во Франкфурте, на Рыночной площади, 18 декабря 18…». С грустной улыбкой девушка вытащила ленту и положила себе в карман.

— Я возьму ее на память о самом печальном рождественском празднике в моей жизни. Прошу тебя, Кристель, приезжай сегодня вечером в театр, я очень хочу, чтобы ты приехала, — сказала она, прощаясь.

Фрау фон Браунфельс добавила с улыбкой:

— Да, и я прошу вас! Приезжайте сегодня в семь часов в театр. Вас ждет сюрприз.

Заинтригованная Кристель в своем лучшем платье к назначенному времени явилась в театр. Сначала она колебалась и не хотела входить в ярко освещенный зал, наполненный роскошной публикой, но приемная мать Миньоны решительно взяла ее за руку и отвела на почетное место в первом ряду. Бедная скромная женщина с тревогой оглядывалась вокруг и все спрашивала:

— Где же Миньона? Когда она придет?

— Подождите, моя дорогая, — сказала фрау фон Браунфельс, — вы ее скоро увидите.

Открылся занавес. На сцене музыканты устраивались на стульях, пробовали звучание инструментов, перебирали пальцами струны и клавиши. Блестели начищенные до блеска духовые инструменты. Симфонический оркестр совершал последние приготовления к выступлению.

Раздались аплодисменты. Седой дирижер с огромным уважением вывел на сцену молодую девушку, первую скрипку оркестра. Публика с восторгом встретила очаровательную, невероятно красивую скрипачку. Со скромным изяществом она поклонилась и устроила скрипку на плечо. Началась увертюра.

Вдруг Кристель громко ахнула в первом ряду:

— Это же Миньона! — и невольно схватила руку фрау фон Браунфельс. — Боже мой! Видел бы это ее бедный отец!

Девушка на сцене виртуозно вела свою партию. В переполненном зале замершие зрители с упоением слушали ликующую, светлую мелодию, а Кристель плакала.

После концерта она вернулась домой и подробно рассказала мужу о волшебном вечере,