Прими путника, дорога! - Ахмет Пшемахович Мальсагов

Денежка-Ахчи разнесла по Ца-Батою известие: Казбек и Майрбек решили создать в школе музей всей истории Ца-Батоя.

— Конечно, с моей помощью, — скромно добавила лопоухая Денежка.

Если в этом известии и было преувеличение, то самое небольшое. Создать музей давно задумали два учителя: преподаватель литературы Пиктусович и историк Зелимха́н. Но первые экспонаты действительно принесли трое приятелей: Казбек, Майрбек и Денежка.

Пиктусович — не то белорус, не то поляк, ходит в пенсне, галстук бабочкой, однако вписывается в цабатоевский пейзаж благодаря большим усам. Правда, усы не совсем горские: рыжие не рыжие — таких в Ца-Батое хватает, а какие-то гнедые и не закручены вверх, а свисают по-гайдамацки вниз. Но все-таки усы. И потом, Пиктусович совсем цабатоевский человек. Он живет здесь чуть ли не четверть века, свободно говорит с горцами на их языке. Сын его закончил в пединституте национальное отделение и преподает где-то чеченский язык. Фамилию Пиктусовича цабатоевцы бесцеремонно ополовинили для простоты: Усович. Он дружит с Зелимханом, высоким и очень сдержанным горцем с орлиным профилем.

Казбек, Майрбек и Денежка в своем конном путешествии по горам раскопали где-то после оползня древнюю кольчугу и изъеденное ржавчиной кремневое ружье тех времен, когда в здешних краях владычествовал грозный Шамиль. А Денежке посчастливилось, кроме того, найти матрицу для печатания денег. Видно, решили мальчики не без зависти, помогло ее имя: Денежка. В период гражданской войны как раз в этом районе была столица самозваного властителя «всех мусульман Кавказа» — эмира Узу́на-Хаджи́. Он печатал свои деньги, в народе называли их фальшивками. А какой-то цабатоевец решил, видимо, что он сам не хуже эмира, и стал копировать эмирские деньги, печатать, таким образом, фальшивки в квадрате. Матрица была сделана из белого камня-плитняка, которых по руслу Гурса сколько хочешь.

Цабатоевцы проявили к музею совершенно неожиданный интерес. Они поволокли сюда все, что надо и не надо, и все это складывалось пока в учительской. Если во время заседания педсовета не хватало стульев, можно было сидеть на мельничных жерновах прошлого века, хоть это и непедагогично. Вместо звоночка директор школы д’Артаньян использовал иногда по забывчивости огромную деревянную ложку своих предков, постукивая ею по столу, а карандаш затачивал большим, как меч, кинжалом шамилевского воина. Да и вообще у будущего музея профиль складывался почему-то воинственный: гора пушечных ядер в учительской; кулацкий обрез; дуло двуствольного пистолета одного знаменитого цабатоевца, участника гражданской войны; автомат и корпуса гранат Отечественной войны.

Попали в музей бумаги соседа цабатоевцев — грозного абрека Зелимхана, который целых тринадцать лет держал в страхе царскую администрацию на Северном Кавказе.

Секретарь райкома прислал музею копию земельной карты древнего Ца-Батоя с приложением указа Шамиля, какие он земли закрепляет за этим аулом. На указе красовались вокруг личной печати Шамиля еще штук восемь помельче. Это были печати наи́бов — наместников Шамиля. Вероятно, эти князьки за спиной у своего владыки расхватывали земли аулов. Поэтому Шамиль мудро заставил князьков скрепить цабатоевский указ и личными печатями: пусть потом не говорят, что не знали, чьи это наделы. Цабатоевцы с одобрением разглядывали этот старинный образец бюрократизма, хотя и были в душе противниками бумаготворчества.

Руслана удивило, с каким увлечением относится Пиктусович к музею. Ему казалось, что этот старый учитель живет целиком в книжном мире и лишь именно там находит свои точки соприкосновения с жизнью. В школе было всего три тысячи книг, а у Пиктусовича — четыре тысячи. Читать он их никому не давал. У него дома — пожалуйста, хоть всю ночь, что Руслан часто и делал, разлегшись на медвежьих шкурах, подаренных хозяину цабатоевскими охотниками.

Однажды Пиктусович, трогая по очереди кончики своих вислых гнедых усов, задумчиво сказал Руслану:

— На наших глазах творится история Ца-Батоя, и я от этого начинаю глубже понимать прошлую историю аула.

— Какая же история творится сегодня в Ца-Батое? — спросил Руслан и лег на спину, раскинув руки по медвежьей шкуре. — Не дорогу ли Артагана вы имеете в виду?

— А хотя бы и так! Безусловно, можно назвать историей и каждодневные общественно значимые факты из жизни нашего аула, их, так сказать, сумму. Однако я хотел бы рассматривать только поворотные события. Создание колхоза в Ца-Батое было таким событием. Прокладка артагановской дороги через ущелье — тоже событие, хоть и неизмеримо меньшее по значению. Частное. Но тоже поворотное для истории данного аула.

— Что же повернется?

— Что? Я бы сказал… м-м… психология цабатоевца. Он всегда умел пахать. Умел делать маленькие белхи. Колхоз можно назвать большими белхи. Но и в колхозе ни разу не случалось, чтобы сделали сразу одну огромную работу общим трудом нескольких аулов: в силу специализации все рассредоточено по бригадам, полям, фермам, по сезонам. Поэтому цабатоевец привык к определенным масштабам коллективных возможностей, к определенной мере массовости усилий. Согласны? А эта артагановская дорога…

— Великое свершение? — перебил Руслан недоверчиво.

— Нет, это громко. Просто кусочек примитивной дороги сугубо местного значения. Еще неизвестно, удастся ли ее протянуть до конца, хотя Артаган очень волевой и страстный человек. Не вскакивайте, Руслан, и не удивляйтесь, я не ошибся словом: он человек большой страсти. Но этот кусочек дороги покажет цабатоевцам, на что они способны, вы ведь и сами такую мысль выражали. Я думаю, что у них весьма расширится понятие слова «коллектив» и понимание слова «могу». Скажите, разве это не обернется новой пользой для колхоза? Со своей новой масштабной линейкой люди будут и обычные колхозные дела мерить по-иному, раздвигать их рамки. Мне кажется, Артаган это прекрасно понимает, я говорил с ним. Мне кажется, у него главная страсть не дорога, а колхоз. Если сказать шире, с точки зрения общесоветской формулы: страстное стремление сделать максимальное для материально-технической базы коммунизма. Громко? Скажу еще торжественнее. В многотомной будущей книге «История коммунизма» — будет же когда-нибудь такая книга? — я бы уделил строчки и таким событиям, как прокладка этой малюсенькой дороги, которая и на карты-то не попадет… Так вот, о дороге. Ца-Батой страстно хочет пробить путь, чтобы почувствовать себя еще ближе ко всей стране, к тому же Грозному, к русскому и другим народам страны. И над этим тоже размышляли мы с Артаганом. То-о-онкий он старик!

…Артаган же совсем не думал над тем, что делает историю Ца-Батоя. Он делал дорогу.

Каждую ночь, оставаясь после дневной суматохи один у своего костра, он проводил «сход» аула: перебирал каждого, вспоминал, кто уже побывал на стройке, а кто еще нет. Подсчитывал, сколько сделано, мысленно спрашивал односельчан: как поведем