Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

теперь, когда он совсем обессилел? Он выпрямился, принял более внушительную позу, крепко держа нож и смотря прямо в глаза зверю. Медведь неуклюже сделал два шага вперед, стал на задние лапы и испустил дикий, вызывающий рев. Если бы человек вздумал бежать, медведь побежал бы за ним, но человек не бежал. Теперь он был воодушевлен храбростью страха. Он тоже зарычал — дико, страшно, выражая звуком свойственный жизни страх, коренящийся в ее глубочайших недрах.

Медведь с угрожающим ревом отступил в сторону, пораженный видом этого таинственного существа, стоящего прямо и, повидимому, не боящегося его. Но человек не тронулся с места. Он стоял, как статуя, пока опасность не миновала; затем его охватила лихорадочная дрожь, и он опустился прямо на мокрый мох.

Овладев собой, он двинулся дальше, но страх снова обуял его. Это не была боязнь умереть от недостатка пищи, — теперь он начал бояться того, что погибнет насильственной смертью, прежде чем голод истощит в нем последнюю частицу воли к жизни. Ведь тут были волки. Со всех сторон разносился по пустыне их вой, превращая самый воздух в какое-то орудие угрозы, настолько осязательное, что человек вдруг заметил, как руками отталкивает его от себя, точно развеваемые ветром стены палатки.

Время от времени волки — по два и по три — перебегали через дорогу. Но они держали путь мимо. Они были в недостаточном для нападения числе и, кроме того, предпочитали охотиться на карибу, которые не умели сопротивляться, между тем как от этого странного двуногого существа можно было ждать, что оно начнет царапаться и кусаться.

Под вечер человек наткнулся на груду разбросанных костей — это была жертва волков. Здесь они растерзали молодого карибу, час назад еще кричавшего, скакавшего, полного жизни. Он задумчиво созерцал кости, обглоданные и блестящие, розовые от еще не угасшей в них клеточной жизни. Возможно, что и он превратится в такие же кости еще до наступления следующего дня. Такова жизнь: напрасная, мимолетная. И только она — жизнь — причиняет страдания. После смерти мук нет. Умереть — значит заснуть; смерть — это вечный покой. Почему же он не хочет умереть? Но он недолго философствовал. Скорчась на мшистой кочке, он держал во рту кость и высасывал из нее последние жизненные соки, окрашивавшие ее в бледнорозовый цвет. Сладковатый вкус мяса, тонкий и неуловимый, почти как далекое воспоминание, сводил его с ума. Он стиснул кость челюстями и начал, хрустя, грызть ее. Иногда с хрустом ломалась кость, иногда — его зубы. Затем он разбил кости о камни, растолок их в мягкую массу и проглотил. Второпях удар иногда приходился по пальцам, и он удивлялся, что им было не очень больно.

Наступили ужасные дни, дождливые и снежные. Человек уже не сознавал, когда делает привал и когда отправляется дальше. Он шел вперед ночью так же, как и днем. Он отдыхал там, где падал, и снова полз вперед, когда угасавшая в нем жизнь опять вспыхивала более ярким огоньком. Как человек он уже перестал бороться. Это сама жизнь в нем не хотела умирать и заставляла его двигаться вперед. Он не страдал. Нервы его притупились и замерли, в то время как мозг был наполнен парующими видениями и сладостными грезами.

Но он неизменно продолжал сосать и жевать разбитые кости теленка карибу, остатки которых собрал и носил с собой. Он уже больше не пересекал холмов и водоразделов, но просто машинально брел по берегу большой реки, струившейся по широкой низменной долине. Он уже не видел ни этой реки, ни долины. Он не видел ничего, кроме своих грез. Душа и тело шли, или, вернее, ползли бок о бок, но отдельно — так тонка была связующая их нить.

Как-то человек проснулся с совершенно ясной головой, лежа на спине на выступе скалы. Солнце сияло тепло и ярко. Вдали слышалось блеяние телят карибу. В его мозгу сохранились смутные воспоминания о дожде, о ветре, о снеге, но он не помнил, сколько времени его трепала буря — два дня или две недели.

Довольно долго он лежал без движения; живительные солнечные лучи согревали его, насыщая теплотой его жалкое тело. «Прекрасный день!» подумал он. Может быть, ему удастся определить, где он находится. С мучительным усилием повернулся он на бок. Внизу медленно струилась широкая река. Он недоумевал: местность была ему совершенно незнакомая. Он медленно следил глазами за рекой, широкой лентой извивавшейся между мрачными голыми холмами, мрачнее и обнаженнее которых он никогда не встречал. Медленно, задумчиво и бесстрастно, с чисто отвлеченным интересом следил он за течением этой незнакомой реки до самого горизонта и увидел, что она впадает в яркое, сияющее море. Но и это не взволновало его. «Совершенно необычайный мираж, — подумал он, — скорее, просто видение, плод моей расстроенной фантазии!» Его окончательно убедил в этом вид корабля, стоявшего на якоре посреди сверкающего моря. На некоторое время он закрыл глаза, затем снова открыл их. Странно, навязчивое видение не исчезало. Впрочем, что здесь странного? Ведь он знал, что в глубине этой пустыни нет ни морей, ни кораблей, как раньше знал, Что в незаряженном ружье нет патрона.

Человек услышал позади сопение — не то кашель, не то полупридушенное дыхание. Очень медленно, преодолевая все растущую слабость и оцепенение, он повернулся на другой бок. Вблизи ничего не было видно, но он терпеливо выжидал. Снова послышалось сопение или кашель, и в нескольких шагах от себя человек увидел серую голову волка, четко вырисовывавшуюся между двумя зубчатыми камнями. Острые уши не торчали так резко, как у других волков; глаза были тусклы и налиты кровью; голова неуклюже и уныло свесилась набок. Зверь беспрестанно щурил глаза на солнце. Он казался больным. Когда человек посмотрел на него, зверь снова засопел и закашлял.

«Вот это, по крайней мере, реально!» подумал человек и повернулся на другой бок, чтобы убедиться в реальности мира, затуманенного прежде его видениями. Но попрежнему в отдалении сверкало море и можно было ясно различить корабль. Неужели это действительно существует в конце концов? Он закрыл глаза, долго думал и наконец сообразил. Он шел на северо-восток, по направлению от реки Диз к долине реки Коппермайн.

Широкая и медленная река —