Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

это Коппермайн; сверкающее море — это Ледовитый океан; корабль — это китобойное судно, занесенное далеко на восток от устья реки Мекензи и стоящее на якоре в бухте Коронации. Он вспомнил виденную им когда-то карту Гудсоновской компании, и все стало ясным и понятным.

Он сел и решил заняться тем, что нужно было сделать в первую очередь. Изготовленные из одеял обмотки совершенно износились, и ноги его напоминали бесформенные груды сырого мяса. Последнее одеяло было уже целиком использовано. Ружье и нож потеряны. Он потерял где-то и шляпу вместе со спичками, вложенными в подкладку, но за пазухой, в целости и невредимости, сохранились спички, завернутые в вощеную бумагу и спрятанные в кисет. Он взглянул на часы. Было одиннадцать часов; часы шли. Очевидно, он заводил их вовремя.

Человек был спокоен и сосредоточен. Несмотря на крайнюю слабость, он не ощущал боли. И голода не было. Мечты о пище теперь были даже неприятны ему, и все, что он делал, управлялось одним лишь рассудком. Он оторвал от своих брюк куски материи, от низа до колен, и обвязал ими ступни. Каким-то образом у него еще уцелело жестяное ведерко. Он выпьет немного горячей воды, прежде, чем отправится в путь к кораблю: он предвидел, что путь этот будет ужасен.

Движения его были медленны. Он трясся, как паралитик. И когда он решил набрать сухого мха, оказалось, что он не может подняться. Еще и еще раз пробовал он встать и наконец пополз на четвереньках. Один раз он подполз к больному волку. Животное, волочась по земле, неохотно оттащилось в сторону, облизываясь языком, который казался совершенно бессильным. Человек заметил, что этот язык не был обычного красного цвета, как у здорового волка. Он был желтовато-бурый и казался покрытым отвратительной полусухой слизью.

Выпив кружку кипятку, человек почувствовал, что в состоянии держаться на ногах и даже итти вперед не хуже всякого другого умирающего. Через каждую минуту он вынужден был останавливаться для отдыха. Он шел слабым и неуверенным шагом, как и волк, который брел вслед за ним; и в эту ночь, когда блестящее море было скрыто мраком, он знал, что приблизился к нему не больше чем на четыре мили.

Всю ночь он слышал кашель больного волка, а иногда и блеяние молодых карибу. Вокруг него была жизнь, но это была крепкая, бодрая, здоровая жизнь, и он знал, что больной волк идет вслед за ним в надежде, что человек умрет первым. Утром, открыв глаза, он снова увидел перед собою волка, смотревшего на него пристальным и голодным взглядом. Волк стоял съежившись, держа хвост меж ног, как жалкий побитый пес. Он дрожал от холодного утреннего ветра и уныло оскалил зубы, когда человек прошептал ему несколько слов.

Поднялось яркое солнце, и все утро человек, шатаясь, брел по направлению к кораблю на сверкающем море. Была великолепная погода. Стояло короткое бабье лето. Оно могло продлиться неделю, оно могло кончиться завтра, послезавтра.

К концу дня человек набрел на след. Это был след другого человека, который не шел, а полз на четвереньках. Он подумал, что это, может быть, след Биля, но подумал равнодушно, не проявляя к этому ни малейшего интереса. Он не чувствовал никакого любопытства. Всякая чувствительность и способность к восприятию впечатлений были утрачены. Он больше не ощущал боли. Желудок и нервы заснули. Однако теплившаяся в нем жизнь гнала его вперед. Он был очень утомлен, но что-то в нем отказывалось умирать. Именно эта искра жизни и заставляла его есть болотные ягоды и пескарей, пить горячую воду и неустанно следить за больным волком.

Путник направился по следу того человека, который полз здесь, и скоро дошел до конца следа — до кучки свежеобглоданных костей, вокруг которых на влажном мху виднелись отпечатки волчьих ног. Он увидел плоский мешочек из оленьей кожи — такой же, как его собственный — разодранный острыми зубами. Он поднял мешочек, хотя тот был слишком тяжел для его ослабевших пальцев. Биль нес его с собой до конца. Ха-ха! Теперь он мог бы посмеяться над Билем. Он выживет и донесет мешочек до корабля на сверкающем море. Он смеялся хриплым и страшным смехом, похожим на карканье, и больной волк присоединился к нему, испуская заунывный вой. Человек внезапно замолк. Как мог он издеваться над Билем, если то, что перед ним, это Биль, если кучка гладких розовато-белых костей есть Биль?

Он отвернулся. Ну что ж, Биль покинул его, но он не возьмет его золота и не будет сосать его когтей! «Биль, однако, сделал бы это, если бы дело обстояло наоборот!» размышлял он, ковыляя дальше.

Он добрел до наполненной водою ямы. Нагнувшись над нею в поисках пескарей, он вдруг, как ужаленный, откинул голову назад. Он увидел отражение своего лица. Оно было так страшно, что в нем снова пробудилась способность воспринимать впечатления, и он был прямо потрясен. В луже находились три пескаря, но она была слишком велика, чтобы вычерпать ее; и после нескольких безуспешных попыток поймать их ведерком он отказался от этой мысли. Он боялся, что из-за своей слабости упадет в воду и утонет. По той же причине он не решался поплыть по реке верхом на одном из пловучих бревен, которых было так много на песчаных отмелях.

В этот день он уменьшил расстояние между собой и кораблем на три мили; в следующий день — на две, потому что он полз теперь с такою же скоростью, с какой полз Биль. К концу пятого дня расстояние между ним и судном равнялось все же семи милям, но он уже не мог пройти и одной мили в день. Все еще стояло бабье лето, и он продолжал ползти. Он полз, терял сознание и снова полз; а по следам его, хрипя и кашляя, неотступно плелся больной волк. Колени человека, так же как и ступни, превратились в куски сырого мяса, и хотя он перевязывал их оторванными от рубахи полосами, красный след шел за ним по камням и по мху. Однажды, оглянувшись, он увидел, что волк лижет его кровавый след, и с особой остротой понял, какой конец ждет его, если только он сам не одолеет волка.

Тогда началась страшная, необычайная трагедия борьбы за жизнь — больной человек,